Актер «на все руки». Настоятельница монастыря. Морисетта. Хор - 2
Учебные материалы


Актер «на все руки». Настоятельница монастыря. Морисетта. Хор - 2



Когда можно с ней увидеться? Или хотя бы поговорить с ней по телефону?
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Она прежде всего желает, что­бы вы как можно скорее вновь обрели спокойствие и внут­ренний мир. И если позволите добавить от себя личный совет, то я настоятельно призываю вас обратиться к мо­литве, чтобы черпать в ней силы и утешение.
Пауза.
ШАРЛЬ (решившись). Ей известно и вам тоже, что мы не являемся прихожанами вашей церкви.
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА- И тем не менее евреи тоже мо­лятся. Молитесь, молитесь.
ШАРЛЬ. Я в равной мере не молюсь как вашему Богу, так и так называемому моему.
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Я с трудом вас понимаю.
ШАРЛЬ. Моя жена и я атеисты. Хотя в самом слове «атеист», на мой вкус, уже содержится слишком много ре­лигиозного подтекста.
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. И вы еще удивляетесь...
ШАРЛЬ. Удивляюсь чему?
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Что ваша дочь ищет иного пути. Пауза.
КЛАРА. Мы ничему не удивляемся, мы просто хотим ее видеть, хотим иметь возможность прижать ее к груди и плакать. Не понимаю, почему это должно касаться Бога или кого-то там еще.
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА (протягивая ей лист почтовой бумаги серо-голубого цвета, украшенный крестом).

Изложи­те письменно ваше пожелание, я сама его ей передам, рас­сказав о вашем посещении.
Пауза. Клара начинает писать, потом комкает бумагу. На­стоятельница протягивает ей другой лист — тоже серо-го­лубой. Шарль ходит взад-вперед по кабинету. Настоятельница ждет.
Клара ставит подпись под письмом, затем протягивает перо Шарлю. Тот качает головой в знак отказа. Тогда Клара про­тягивает листок Настоятельнице. Та складывает его вчет­веро и помещает в конверт тоже серо-голубого цвета, при этом обращаясь к Шарлю с вопросом.
Есть одна вещь, господин Сподек, которую я, вы уж меня простите, никак не могу понять. Вы говорите, что не ве­рите в вашего Бога, но при этом вы себя считаете челове­ком... еврейского происхождения, так ведь?
КЛАРА. Говорите просто «евреем», сестра моя.
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Хорошо, евреем. Но разве мож­но быть евреем и при этом не исповедовать еврейскую веру?
Пауза.
ШАРЛЬ. Мадам, матушка, сестра, игуменья или как

вас там положено называть, я в данный момент чересчур возбужден, чтобы поддержать обмен мнениями на эту тему. Если бы я не сдерживал себя изо всех сил, я бы стал вопить что есть мочи. Что есть мочи. (Зажимает себе рот кулаками.)
КЛАРА (шепотом). Шарль, я тебя умоляю...
ШАРЛЬ (после паузы, взяв себя в руки).

Я не присоединя­юсь к инициативе моей супруги. Я со своей стороны хочу и требую, чтобы наша дочь немедленно пришла сюда и ска­зала мне, глядя в глаза: «Папа, это я и только я сама захоте­ла заточить себя в монастыре и уйти от мирских забот».
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Она ни в коем случае не жела­ет уйти от мирских забот, она хочет приносить пользу людям.
КЛАРА. Тем, что отгородилась от своих родителей?
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Тем, что приблизилась к Нему, к тому, кто есть вера, любовь, надежда и воскресение.
ШАРЛЬ. Прекрасно. Пусть она придет сюда и скажет это мне. Я имею на это право, и Клара тоже. Это все, чего я хочу. И потом больше не будем к этому возвращаться. Я просто хочу вам самым мирным образом заметить, что она еще несовершеннолетняя.
Пауза.
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА (обращаясь к Кларе). Я передам ей ваше письмо.
КЛАРА. Где она сейчас находится?
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Где бы она ни находилась, от­ныне она знает, что Он ее хранит {движением подбородка показывает на распятие). И именно это сегодня для нее важнее всего. Когда-то вы нам доверили свою дочь, опа­саясь за ее жизнь. Мы приняли ее и сделали все от нас зависящее, чтобы отвести от нее опасность. Сегодня в опасности ее душа, ее внутреннее равновесие. Ее пугают варварство и варвары. Она еще не знает до конца, дей­ствительно ли Он позвал ее. Она ищет. Она, полагаю, как и вы, во тьме, но она уже разглядела свет. Она борется с отчаянием, которое переполняет ее сердце с тех пор, как она узнала о гибели своей любимой сестры. Вместе с тем она ощущает в себе желание жертвовать собой, преодоле­вать себя, жить. Она переживает решающий момент вы­бора между отчаянием и верой.
ШАРЛЬ. Как она может выбрать, она ничего не знает о жизни.
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Желтая звезда на груди, обла­вы, бегство, родная сестра, обращенная в пепел. И вы го­ворите, она ничего не знает о жизни? Знает чересчур мно­го и нуждается в том, чтобы найти во всем этом смысл.
ШАРЛЬ (едва не срываясь на крик)

.

Не существует во всем этом смысла!
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Для вас — возможно. Наверня­ка. Но речь о ней. Ей необходимо найти если не смысл, то хотя бы выход.
ШАРЛЬ (в свою очередь указывая на распятие).

И вы­ход — вот это?
Настоятельница не отвечает.
КЛАРА. Она далеко отсюда?
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. В настоящее время в северной части Бельгии.
ШАРЛЬ. С ума сойти! Это сколько же у вас загранич­ных филиалов? Всякий раз она на новом месте. В сорок втором я доверил вашей коллеге еврейского ребенка!
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Юную девушку.
ШАРЛЬ. Еврейскую!
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Неверующую, как вы сами ска­зали. Она останется, как и вы, еврейкой, но по вере и ве­роисповеданию будет христианкой. Таков ее выбор. Она денно и нощно молится о вас, помолитесь и вы о ней.
ШАРЛЬ. До чего приятно с вами беседовать: абсолют­но то же самое, что биться головой о стену.
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Вы натыкаетесь на стену отто­го, что упорно продолжаете бродить впотьмах.
КЛАРА. Сестра моя, умоляю вас, устройте нам посеще­ние, хотя бы короткое.
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Дождемся сначала ответа на ваше письмо.
КЛАРА. Но она никогда нам не отвечает!
ШАРЛЬ. Перед кем, перед чем мы, Клара и я, должны пасть на колени или бить себя в грудь с покрытой головой, чтобы получить это право — снова увидеть свою дочь, единственную, которая у нас осталась?
НАСТОЯТЕЛЬНИЦА. Не кажется ли вам, что этот титул «единственной оставшейся у вас дочери» — слиш­ком тяжелая ноша для хрупких плеч юной девушки, что­бы нести ее без помощи Бога?
Затемнение. В темноте снова звучит песнопение. Вторая строфа.
4. БЕЗ НАЗВАНИЯ
ХОР (цитируя официальный текст).
Временное правительство Французской Республики
Министерство финансов
Управление по реституции имущества
жертв грабительских законов и мер
Париж, Второй округ,
Банковская улица, 1
Основание: дело № 2196 ФС
Париж, 17 августа 1945 года Господину Шарлю Сподеку
Уважаемый господин Сподек!
В целях осуществления контроля за исполнением распоряжений, содержащихся в по­становлении № 45770
от 21 апреля 1945 года и касающихся реституции проданного или уничтоженного имущества жертв актов хище­ния,
совершенных вражеской стороной или с согласия оной, имею честь просить вас заполнить анкету, напечатанную на обратной стороне данного письма, и выслать мне ее ближайшей почтой.
Подпись: НАЧАЛЬНИК УПРАВЛЕНИЯ ПО РЕСТИТУЦИИ
ВОПРОСЫ АНКЕТЫ
— Возбудили ли вы судебное дело об оспаривании недействительности судебного решения согласно статье 1 постановления № 45770 от 21 апреля 1945 года?
— Обратились ли вы в суд с требованием об отмене судебного решения согласно статье 11 упомянутого выше постановления?
— Если да, то в какой именной суд (гражданский или коммерческий)
и в каком городе?
— Каков был результат вашего обращения в органы правосудия? (При необходимости просьба приложить текст вынесенного постановления).
— Была ли вами либо лицом, приобретшим вашу собственность,
подана апелляция по поводу решения суда?
— Было ли принято решение по поданной апел­ляции,
и если да, какое именно? (Просьба приложить текст судебного решения.)
— Заключили ли вы мировое соглашение с лицом, которое приобрело ваше имущество?
— Если да, засвидетельствовали ли вы его офи­циально,
как того требует статья 26 постановления № 45 770?
— Намерены ли вы требовать защиты ваших инте­ресов?
В конце концов узурпатор был изгнан, после чего Шарль и Клара написали письмо с требованием о немед­ленном возвращении их дочери в родительский дом. От­правили его заказной почтой (так им посоветовал один хо­роший знакомый, имеющий опыт в подобных делах) и стали ждать ответа.
5. МЫСЛИ ВСЛУХ
Шарль в ночной пижаме сидит на своем «пыточном троне», на который падает мертвенно-бледный свет врачебной лампы.
ШАРЛЬ. Я с ней в ее монастыре. Сверлю пациенту зуб и вдруг вижу себя стоящим перед ней на коленях со сло­женными ладонями. Что я тут делаю? Мне здесь не мес­то. Ей здесь не место. Снова принимаюсь сверлить. Глаза пациента сверлят мой рот. Изо всех сил стараюсь не кусать нижнюю губу. Я делаю пациенту больно. Он морщится, дергает носом, но молчит. Я так страдал в войну, я по-пре­жнему страдаю. Я мог бы бормашиной продырявить ему щеку — он бы ничего не сказал. Он тоже так страдал в войну и по-прежнему так страдает. Он потерял жену, де­тей, родителей. Он приезжает издалека, чтобы здесь стра­дать вместе со мной. Садится в метро на станции «Сталин­град» — он гордится тем, что живет у «Сталинграда». Неужели у тебя там по соседству нет зубного врача, кото­рому ты бы мог все это рассказывать? Ты мне все это уже рассказывал, когда я работал в районном диспансере, за­чем меня и дальше преследовать? Зачем ездить на станцию «Шато-Руж»? Это даже не прямая линия! Как хорошо, когда приходят случайные пациенты. А еще лучше те, ко­торые думают, что пришли к моему узурпатору-крестонос­цу. Те, которые без стеснения в сердцах отталкивают мою руку при малейшей боли, при малейшем страхе, те, кото­рые кричат, которые протестуют. С ними мне не грозит мысленно перенестись в монастырь и разгуливать по его галереям с монашками, распевающими во всю глотку «К тебе стремлюсь, о Боже!». Или оказаться в вагоне с Жанет­той, или слышать лай эсэсовцев и их собак. Нет, с теми, которые отталкивают мою руку, я занимаюсь своим пря­мым делом — борьбой со страхами и муками, которые сам же вызываю и сам же утихомириваю. «Хватит! Мне боль­но!» — кряхтит случайный пациент. Сбрасываю ногу с педали, бормашина чихает, я меняю иглу, после чего смот­рю ему пристально в глаза: «Еще чуть-чуть, и все будет кончено». Клятва зубодера, и я снова погружаюсь в недра его рта, выискивая затаившуюся там гниль. Он снова вздрагивает, он ворчит, он стонет. «Ну довольно, пере­станьте дергаться, а не то я сделаю вам больно». По край­ней мере, он не приговорен пожизненно. Вращает глаза­ми во все стороны, зовя на помощь. «Терпение, терпение, всякому визиту к дантисту приходит конец, всякой дыр­ке находится пломба, всякий нерв удаляется — в крайнем случае вместе с зубом. Невелика потеря, поставим хоть десять новых». — «Поставьте мне ослепительно-белый, если уж платить, пусть хотя бы будет видно, за что!» — Ну вот, сплюньте, готово, если через час-два будет болеть, примите аспирин, сегодня на этой стороне не жуйте, а после этого ваш зуб не будет болеть уже никогда, никогда в жизни». Кто умертвит мою боль? Никого. Нет такого аспирина, нет такого веселящего газа, нет конца. Пожиз­ненно. Приговорен. (Замолкает, потом выключает свет и остается сидеть в темноте. Через какое-то время продол­жает.)
Приговорен бродить по монастырям и задыхаться в душе с Жанеттой...
Затемнение.
6. НОЧЬ
ХОР. Детей, потерявших родителей, называют сирота­ми. Но каким словом называть родителей, потерявших детей? Нет такого слова. Может быть, оно есть на идише? Должно быть. Если нет, надо срочно придумать. Не хва­тает одного слова, особенно на идише. Слова необходимо­го, слова нарицательного, слова полезного. Слова для обо­значения родителей, потерявших своих детей.
Ночи у Сподеков бывали длиннее, чем дни. Они ходи­ли оба из комнаты в комнату. «И будет у тебя сто домов, и в каждом доме по сто комнат, и в каждой комнате по сто постелей. И каждую ночь будешь ты бросаться из одной постели в другую, никогда не находя покоя». Ночами Спо­деки бродят, пересекаются, наталкиваются друг на друга и иногда даже друг с другом разговаривают по-человечес­ки. Или почти по-человечески.
Шарль восседает на «пыточном троне».
КЛАРА. Что мы за родители такие, если единственный оставшийся у нас ребенок отвернулся от нас?
ШАРЛЬ (читая «Монд», после паузы). А что за вопро­сы у тебя такие? Если нет других, иди спать.
КЛАРА. Сам иди.
ШАРЛЬ. Я в отличие от тебя читаю газету и не задаю вопросов.
КЛАРА. Что они там пишут?
ШАРЛЬ. Третья мировая война.
КЛАРА. Уже?
ШАРЛЬ. Уже! Они об этом пишут многие месяцы, годы, а ты говоришь «уже»!
Пауза.
(Возвращается к ее вопросу.)

Внуши себе, что она вышла замуж и уехала. Все девочки рано или поздно уезжают из родительского дома.
КЛАРА. В обмен родители получают внуков.
ШАРЛЬ. Обойдемся.
КЛАРА. Они становятся дедушками-бабушками, деду­лями-бабулями, зейдэ-бубэ.
Пауза. Шарль читает газету.
Шарль, что мы сделали не так?
Пауза. Он по-прежнему читает. Она продолжает.
Если бы забрали нас с тобой, а не Жанетту, они бы обе хорошо устроились в жизни. Нашли бы себе двух хороших мужей, а своих первенцев назвали бы Шарль или Клара. И рассказывали бы свекрам и свекровям, какие мы у них были замечательные родители. И их мужья и дети тоже хранили бы о нас память. И они бы даже ходили по празд­никам в синагогу и заказывали бы там по нам поминаль­ные молитвы. Зажигали бы свечи...
ШАРЛЬ (обрывает ее, не отрываясь от газеты).

От од­ной остался пепел, другую погребли заживо. Иди спать!
Пауза.
КЛАРА. Помнишь лето тридцать седьмого в Аркашоне?
ШАРЛЬ. Аркашон был в тридцать восьмом.
КЛАРА. Хорошо, в тридцать восьмом. Ты закрыл ка­бинет почти на месяц.
ШАРЛЬ. Тогда это было в тридцать седьмом в Ульгате.
КЛАРА. Они все время носились, смеялись, прыгали на волнах. А ты каждую минуту кричал им, чтобы выхо­дили из воды. «Они не умеют плавать, и я тоже не умею!» Ты всегда боялся, Шарль, всегда.
ШАРЛЬ. Ну да. Именно так я понимал профессию отца: без конца бояться, никогда не выпускать ситуацию из-под контроля, всегда готовиться к худшему.
КЛАРА. И худшее из худшего обрушилось на нас.
Пауза.
Знаешь, я тоже боялась.
Пауза.
Боялась за них, всегда.
ШАРЛЬ. Если любовь мерится аршином страха, кото­рый родители испытывают за своих детей, ни один ребе­нок в мире не был так горячо любим, как наши девочки!
Пауза. Он снова погружается в газету, закрыв ею лицо.
КЛАРА. Шарль.
Он не отвечает.
Что если поступить, как велела сестра?
ШАРЛЬ. Какая сестра? О чем ты еще?
КЛАРА. Настоятельница.
ШАРЛЬ. А что она велела?
КЛАРА. Молиться.
ШАРЛЬ. Молиться?
КЛАРА. Если снова прийти туда и сказать, что мы со­гласны принять... и даже потом молиться, если это может нас приблизить к..
ШАРЛЬ (швыряя газету на пол).

Что ты говоришь? Что ты говоришь?
КЛАРА. Не кричи, я просто хочу сказать, что раз мы все равно уже ни во что не верим, то почему бы не...
ШАРЛЬ (обрывая ее).

Нет уж, извини! Извини, мы ве­рим, верим!
КЛАРА. Верим во что, Шарль?
ШАРЛЬ. В это.
КЛАРА. Во что «в это»?
ШАРЛЬ. В то, что мы не верим! Вот! Это и есть то, во что мы верим, это наша вера, наша религия: не верить! И с каждым днем я в это верю все больше. И вообще, что ты хочешь заставить меня сказать? Что, подумай? Мы евреи, Клара, евреи, ты понимаешь, что это такое? Ты понима­ешь, что это означает?
КЛАРА. В любом случае она сказала, что можно спо­койно оставаться евреями, даже если принять...
ШАРЛЬ (внезапно). Клара, иди спать! Иди спать! Ос­тавь меня в покое! Оставь меня в покое! Дай мне подгото­виться к Третьей мировой войне в обстановке хладнокро­вия и безмятежности!
КЛАРА. Шарль, мы разговариваем.
ШАРЛЬ. Нет, нет, иди спать! Иди спать, не дожидаясь, пока я начну уже по-настоящему орать!
КЛАРА. Шарль, соседи спят.
ШАРЛЬ. И что с того? Думаешь, я боюсь их разбудить? Боюсь, да? Когда полицаи и гестаповцы явились к нам в дом, они, как ты помнишь, тоже спали, эти твои соседи! Весь мир спал! Ты хочешь, чтобы я открыл окно и принял­ся орать?
КЛАРА. С тобой невозможно разговаривать.
ШАРЛЬ. Да, невозможно, особенно если нести полную чушь.
КЛАРА. Шарль...
ШАРЛЬ. Полную чушь! Нет, ты сама слышала, что ты сказала, ты слышала, что ты сказала? Ты предложила мне принять другую веру. Мне! По-твоему, раз не веришь в какого-то определенного Бога, можно вот так отказаться от своих убеждений? Как ни в чем не бывало поменять Ветхий Завет на их Новый? Никто в моей семье, никто и никогда не принимал другой веры.
КЛАРА. Но они были верующими, Шарль, а мы...
ШАРЛЬ. В моей семье — никто никогда! Слышишь, никогда?
КЛАРА. И в моей тоже, с чего ты взял?
Они замолкают. Негромкое песнопение постепенно, волнами, заполняет пространство. Клара внезапно встает и, сдерживая рыдания, уходит в спальню.
ШАРЛЬ. Вот так, вот так... (Снова взбирается на свое врачебное кресло, укладывается на нем, закрывает лицо га­зетой, пытаясь таким образом заснуть.)
Песнопение растворяется в тишине и в голосе Клары.
ГОЛОС КЛАРЫ. Иди ложись спать, я больше не буду об этом... Все это так, одни разговоры... Ну, иди же...
Шарль не двигается. Пауза затягивается. Затемнение.
7. ПО-ПРЕЖНЕМУ НОЧЬ
ХОР. Не желая испытывать терпение жадных до тео­логических споров читателей, слушателей или зрителей, а также тех, кто ищет точного и сжатого определения в качестве ответа на вопрос «Так что это такое — ев­рей?» — в особенности когда он, этот самый еврей, объявляет себя неверующим, автор в качестве приложе­ния предлагает два высказывания. Первое приписывает­ся, правда без доказательств, Жан-Полю Сартру: «Ев­рей — это тот, кто не отрицает, что он еврей, когда он таковым является». Понятно, да? Второе взято из бро­шюры, изданной ее автором примерно в 1912 году в Вар­шаве на собственные деньги под псевдонимом на рус­ском языке и на эсперанто. Написал ее доктор Лазарь Заменхоф, врач-офтальмолог, бывший сионистский ак­тивист, создатель и пропагандист языка эсперанто. «Вы можете сколько угодно преследовать евреев, еврейство от этого не исчезнет. Можете всех евреев превратить в ате­истов, еврейство никуда не денется, и все эти атеисты будут продолжать называть себя евреями, то есть иудея­ми». Ну и, наконец, чтобы внести полную ясность в эту темную историю, приведу расхожее определение с явным «идишистским» уклоном, относящееся к эпохе, предше­ствовавшей катастрофе: «Еврей — это особь, которую очень легко узнать. У нее имеются голова, два глаза, нос, рот, два уха, и, самое главное, она говорит на идише. Даже маленькие дети говорят на идише, что лишний раз доказывает тем, кто еще в этом сомневался, что из всех языков, существующих на земле, идиш выучить легче всего и на нем легче всего говорить». Вот. За подробно­стями заходите на Google или в любую другую библиоте­ку в раздел «юдаика-гебраика». При этом запаситесь из­рядным количеством свободного времени, которое вам понадобится, чтобы попытаться сначала поглотить, а за­тем процедить содержимое книжных полок, отведенных под изучение этой проблемы... А пока вернемся в ту ночь, в дом у метро «Шато-Руж», туда, где блуждают в потемках Сподеки.
8. МЫСЛИ ВСЛУХ. КЛАРА
Мы застаем Шарля в той же позе, что перед вступлением Хора: забывшимся сном на своем «троне», с газетой «Монд»,
закрывающей ему лицо. Входит Клара в ночной рубашке, шепчет в полумраке проби­вающегося сквозь ночь утра...
КЛАРА. Шарль, ты спишь? Ты спишь? Спишь?
Никакой реакции. Она садится неподалеку от его «трона», какое-то время молчит, затем...
Знаешь, я знаю почему. Да, да, я знаю. Я ее понимаю. И даже помимо своей воли я ее одобряю. Она ищет путь — свой путь, чтобы встретиться с Жанеттой. Чтобы больше с ней не расставаться, чтобы не оставлять Жанетту одну в том вагоне, в газовой камере. Ей необходимо верить. Да, верить в то, что однажды они встретятся в мире... как бы это сказать... в мире, который лучше, чем этот... Да, она нашла путь, который приближает ее к Жанетте, но кото­рый неизбежно отдаляет ее от нас. Как и Жанетта, она никогда не станет женщиной, не узнает плотской любви и навсегда останется девственницей. Как и у Жанетты, ее волосы, ее длинные волосы, их длинные волосы остриже­ны наголо, под машинку. Она не может прийти сюда и оплакивать сестру, обнявшись с нами. Нет, не может. Она знает, что здесь, в этом доме, в наших стенах слово «смерть» звучит окончательно, бесповоротно, безысходно. Здесь для нас пепел — это просто пепел и так пеплом и ос­танется. А она — она нашла убежище, нашла место, где смерть лишь промежуток, где людьми правит тот, кто вос­крес. Место временное, переходное, место, где царит бла­годать. Укрывшись за его высокими стенами, она ждет. Ей страшно. Страшно увидеть нашу боль, прочесть на наших лицах весть о том, что Жанетта — ее Жанетта, наша Жанетта — умерла. Умерла, умерла, превратилась в дым, уле­тучилась, растворилась в морозном небе Польши.
Пауза.
И она, конечно же, не может нам этого простить. Не мо­жет простить себе. Жанетта умерла, ее сестра, наша дочь умерла, а мы все трое живем, мы живем, несмотря ни на что. Она нас за это невольно наказывает. И себя тоже на­казывает. На всем протяжении траура запрещены любые, самые маленькие удовольствия. Но поскольку для нас тро­их траур не кончится никогда, то и удовольствий больше не будет никогда — ни для нас, ни для нее. Где бы ни были мы, где бы ни была она. Только страдание.
Что бы она делала здесь, у нас? Снова стала бы учить­ся, общалась бы, как говорится, с другими детьми депор­тированных? Днем — возможно. Но ночью? Ночью она бы бродила как неприкаянная по комнатам. Как бродим мы с тобой, Шарль. Ночами напролет, не в силах заснуть. Там, за толстыми стенами, там, где разлита благодать, она встает до зари, повторяет одни и те же жесты, одни и те же слова, шепчет одни и те же молитвы, то же «Богородице Дево радуйся, Благодатная Марие!», быть может, даже поет вместе с другими «К тебе, Земля обетованная...». И таким вот образом, свободная духом, она может с каж­дой секундой становиться ближе к Жанетте, отменять зверство и варварство, отвергать кошмар... Может с на­деждой ждать той минуты, когда в мире ином они встре­тятся и будут играть как прежде. И только там, соеди­нившись вновь, они вспомнят о Шарле и Кларе, своих любимых родителях. Знаешь, иногда ко мне тоже — прав­да, правда — непроизвольно, как прилив, подступает мо­литва.
Где бы ты ни был, кто бы ты ни был, когда в следующий раз примешься за сотворение мира, умоляю тебя, поста­райся, постарайся изо всех сил, не забудь, что жить там придется человеческим созданиям.
Неожиданно Шарль шевелится. «Монд» падает на пол. Шарль приподнимается и с изумлением обнаруживает стоя­щую перед ним на коленях Клару.
ШАРЛЬ. Что ты тут делаешь?
КЛАРА. Молюсь.
Шарль смотрит на нее с недоумением, затем осторожно спус­кается со своего «трона» и на цыпочках двигается к спальне, не забыв предварительно подобрать «Монд».
А ты что делаешь?
ШАРЛЬ. Иду спать.
КЛАРА. Скоро уже пора вставать!
Он уходит. Она какое-то время остается стоять в прежней позе, на коленях, затем поднимается. Уже рассвело. Она подходит к окну, смотрит вдаль и кричит вслед Шарлю.
Будет снова чудный день!
Тем временем наступает затемнение.
9. ГОРЬКИЕ ТРАВЫ
Звенит звонок.
Появляется Шарль в белом халате. Обращается с вопросом к Кларе, которая сняла фартук и спешно причесывается.
ШАРЛЬ. Думаешь, это они?
КЛАРА. А кто еще, по-твоему? Не пациент же.
ШАРЛЬ. Пациент, по крайней мере, открыв рот, мол­чит. А этот даже с полным ртом продолжает говорить. КЛАРА. Это твой кузен, а не мой.
Снова звенит звонок.
Иду, иду! Сними халат.
ШАРЛЬ. А вдруг это пациент?
КЛАРА. Шарль!
Он идет в кабинет снимать халат. Тем временем Клара вводит нарядно одетых гостей — Макса и Морисетту.
МАКС (слегка наигранно).

Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;


dommodels.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная