Александр Рей Хранитель историй - 3 5 Окно
Учебные материалы


Александр Рей Хранитель историй - 3



Глава 1
Всё началось с того, что Артýр пришёл на работу в слишком приподнятом, абсолютно нехарактерном для него весёлом настроении. Обычно его можно было увидеть вечно чем-то недовольным, в лениво-сонном состоянии. Совсем ещё детское лицо, на котором только-только начинали виднеться юношеские усики, как всегда выражало маску наносного безразличия и апатии ко всем и каждому, кто намеревался потревожить Артура. Каждое его действие сопровождалось всепронизывающим чувством великого одолжения, коим он благословил мир. В общем, несмотря на свои четырнадцать с небольшим, Артур великолепно умел портить настроение только лишь своим присутствием и раздражать каждого, кто приближался к нему на расстояние слова. Почему бабки-торгашки его терпели, ума не приложу.
Работа, как и вся его жизнь, была не пыльной. По вечерам, когда уже закрывалось большинство магазинов, на Китайскую площадь, единственную дорогу из пригорода к центру, выползали бабульки продающие всё. То есть всё – это действительно означает всё. Начиная от дешёвой жвачки и чипсов, заканчивая главным ходовым продуктом – водкой и закусью к ней. Короче всем, что может понадобиться человеку с десяти вечера и позже.
Бабки выкладывали на своих раскладных столиках весь ассортимент товара, буквально в паре метров от дороги. Машины останавливались, из приоткрытого окна очередной мужик или потрёпанная дама спрашивали что нужно: колбаса, хлеб, водка или пиво (иногда шампанское), презервативы - вот основной джентльменский набор. Главной задачей Артура было посредничество между машиной с покупателями и собственно бабками. Часто щедрые клиенты сдачу оставляли ему. Работая мальчиком на побегушках, Артур, таким образом, зарабатывал себе на пропитание… и зарабатывал вполне неплохо.
Так вот, в тот день Артур пришёл на площадь с сияющей, самодовольной улыбкой, чего раньше никогда не бывало.
- Што эт с табой? Небос мильон дэнег нашол? – спросила Аза, старая армянка.
Артур довольный тем, что все заметили его радость, таинственно улыбнулся.
- Типа того…
Так ничего толком и не разъяснив, он уселся на свой пластиковый ящик, обосновавшийся позади столов, и начал наигранно-радостно не обращать на всех внимание. В конце концов, к нему потеряли всякий интерес, каждый занялся своим делом – аккуратно, красиво раскладывать продукцию на столе.
Вечер достаточно быстро превратился в ночь – было много покупателей. Бабки только и успевали отсчитывать деньги, а Артур порхать полный энергии между машинами и столами. Когда большȧя стрелка часов подобралась к половине первого и машины на дороге практически исчезли, бабки начали потихоньку шпиговать свои большие клетчатые сумки нераспроданным товаром. Тут-то и появилась маленькая рыжая собачонка.
Подобравшись к столам, она начала тянуть носом, показывая всем своим видом, что уже тысячу лет не видела еды, и уж тем более не откажется попробовать подкопченной колбаски, аромат которой так прекрасно парил в воздухе.
- Э-э-э… щакал, иды отсэль! - крикнула Аза, - Нэту у мэня ничё…
Артур, оторванный шумом от пересчёта заработанных купюр, начал попеременно смотреть то на бабу Азу, то на собаку. Видимо что-то для себя решив, он заулыбался и, сложив деньги в карман, поднялся, что в обычный день ни за что бы не позволил себе сделать.
Шаг… ещё шаг… и он уже бежит на испуганную псину, оскалившись и грозно извергая подобие рыка. Собака сломя голову понеслась прочь от неприятностей, даже не смотря куда бежит…
Глухой удар о бампер и скрип тормозов. Машина лишь на секунду притормозила, чтобы снова набрать скорость.
Артур стоял посреди дороги, совершенно потерянный… частое дыхание выдавало испуг. Глаза лихорадочно бегали в поисках хоть какой-нибудь опоры, но нигде не находили её. Жалость… вина… боль… Гнев на самого себя… Душа кричала… Впервые, передо мной был настоящий Артур, каким я его ещё никогда не видел – НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК…
Буквально на секунду он замешкался, а затем, вновь надев привычные доспехи, подошёл к маленькому мешочку, от которого разносился визг по всей улице, закричал: «Заткнись!!!». Тяжко вздохнув, он повернулся и пошёл к столам.
- Мне всегда отец говорил: «Под ноги смотреть надо!». Дура, - сплюнул он на асфальт.
Замершие, неподвижные бабки при его словах, будто вспомнили что живые, и также неспешно, только молча, продолжили складывать продукты в сумки. Кругом тихо, лишь гулкий, притворный ржачь Артура, и ставший почти что незаметным стон маленькой попрошайки…».
- А мне кажется, что я знаю, почему тебе так интересны люди. Люди-люди, человеки… - как обычно «невзначай» сказала она, словно чиркнула спичкой.
Он усмехнулся:
- И почему же?
Она уткнулась в чашку с кофе, просидев так, не произнеся не звука и ни разу не подняв взгляд несколько минут. Всё это время он спокойно ждал, пока девушка продолжит.
- Наверное… - начала она, всё также следя за своей чашкой, - Наверное… ты просто боишься обернуться на себя… разобраться в себе, расставить всё по местам, и наконец-таки перестать быть…
Она опять замолчала.
- Каким? – он явно был заинтересован.
Но она сразу не ответила, прошло ещё какое-то время, прежде чем её взгляд был оторван от полупустой чашки остывшего кофе, и она продолжила.
- Другим… Ни как все…
Он удивлённо пожал плечами:
- Мне это и не мешает. А тебе?
Она ничего не сказав отвела взгляд, и одними губами произнесла своё вечное «не знаю».

5


Окно


Тот год навсегда остался ничем не приметным, если бы не лето, которое выдалось особо дождливым, и самое главное, если бы в его жизни не появилась она. Писателю на днях стукнуло двадцать два, уже четвёртую зиму он прожил в собственной квартире, а его первая книга вышла в токийском издательстве «Рёкан».
Днями напролёт сыпался мелкими брызгами дождь, причём казалось, что он вовсе не падает с неба, а зарождается прямо в воздухе. Поэтому даже зонты оставались бессильны спасти одежду от тотальной, вездесущей влаги. Лишь стоило стемнеть, как морось прекращалась, оставив асфальт и землю дожидаться утра, чтобы с новым приходом солнца укрыть город шатром бледных облаков и дождя. Несмотря на конец июня, природа упрямо заставляла людей снова и снова надевать курточки и лёгкие свитера.
Писателю такая погода совсем не мешала, а даже наоборот – безумно радовала. Именно за это идеальное сочетание тепла и прохлады, он и любил позднюю весну и раннюю осень. И уж конечно был только «за» продление такой погоды.
В первую встречу он даже толком не разглядел её лица.
Наступали сумерки, а значит и дождь должен был скоро пройти. Смутные очертания женской фигуры в окне, она сидела у компьютера, заточив взгляд в слепящем мониторе. От чужих глаз её комната была защищена лишь лёгким, полупрозрачным тюлем. Можно было различить почти всё: и как на экране мелькают яркие, разноцветные сайты, и как покачиваются на голове в такт виртуальной музыке, гладкие, шелковые локоны.
Все эти подробности писатель успел уловить лишь пройдя мимо её окна. Он возвращался домой с охоты, довольный добычей, что занимала всего несколько строк в маленькой тетради. Даже не остановившись, он просто прошёл мимо, невзначай задев взглядом тонкий силуэт, мерцающий в холодном свете дисплея.
Добравшись до своей квартиры, писатель, даже толком не переодевшись, сразу уселся дописывать начатый пару недель назад рассказ. Любимая перьевая ручка была выпущена из рук лишь под утро. Об увиденной девушке, он так ни разу и не вспомнил.
На следующий день Зов застал его в дýше. Он наскоро смыл с себя мыльную пену, обтёрся полотенцем, нацепил на себя первые попавшиеся вещи, и, схватив сумку, выбежал на улицу, стараясь не упустить еле слышимые желания. Началось путешествие в неизвестность.
Всё как всегда – словно в тумане, мимо него проплывали бесчисленные дома и улицы, заполненные людьми и потоками машин, манящими вывесками, пёстрой рекламой. Со стороны казавшееся бессмысленным многочасовое блуждание по лабиринту города, в конце концов, куда-то да должно привести.
Тонкая нить Зова оборвалась когда кругом уже было темно. Туман в голове рассеивался, мысли и ощущения постепенно прояснялись, и вместе с тем приходило осознание где он находиться.
Писатель стоял прямо напротив окна, прикрытого лёгким, полупрозрачным тюлем. Яркий свет монитора освещал гладкие прямые волосы «вчерашней» девушки.
Совершенно не понимая что происходит, почему он оказался именно здесь, писатель начал оглядываться, в надежде увидеть что-то ещё, какое-то важное событие, которому суждено оказать записанным в его тетради. Он растерянно озирался по сторонам, проходила минута за минутой, но так ничего необычного и не происходило, лишь мерцал в такт сменяющимся сайтам силуэт, живущий сейчас виртуальным миром…
Как ни старался, писатель не мог разобраться, зачем же Зов привёл его к этому окну, что это за событие, и как его вообще превратить в историю. Простояв так около получаса, так ничего и не поняв, впервые за всё «время Зова» он ушёл ни с чем, не записав даже слόва в своей маленькой тетради с идеями.
Спустя несколько дней, к писателю, мирно читающему в центральном парке, подошли две девушки и попросили разрешения сесть рядом на скамейку.
- А то никак не можем свободного места найти. Везде занято… - виновато улыбнулась одна из них, видимо искренне переживая, что не даёт возможности побыть человеку в одиночестве.
Он подвинулся к краю скамьи и сгрёб поближе сумку, чтобы освободить место.
- Спасибо! Мы вам совсем не помешаем… - пообещала она же.
Писатель вернулся к чтению, а девушки принялись беззаботно беседовать. Точнее говорила лишь одна из них, а другая только и успевала вставлять слова-поддакивалки: «Да ну…», «В самом деле?!», «И что теперь?» и так далее.
Как не пытался писатель, ему никак не удавалось продолжить читать – его внимание всецело приковал разговор подружек. Причём не само содержание, а то КАК они беседовали. Он пригляделся…
Девушки были совершенно не похожи друг на дружку. Первая, что попросила присесть, а сейчас промывала уши терпеливой подруге, имела смолянистого цвета длинные курчавые волосы, большие карие глаза и пышные формы, оставаясь при этом стройной. Вторая – высокая, хрупкая словно хрусталь, чуть курносая, с голубыми глазами и гладкими прямыми локонами, спадающими на плечи. От неё так и веяло какой-то возвышенностью и легкостью - казалось её бледная кожа вот-вот начнёт растворяться, сливаться с воздухом.
Первая более всего походила на голливудскую цыганку, вторая – на типичную аристократку, единственного ребёнка богатых родителей. У обеих девушек были колоритные, запоминающиеся внешние данные, которыми вполне можно было одарить героинь разных историй. Он достал тетрадь и записал свои заметки.
Девушки продолжали вести беседу, совершенно не обращая внимания на соседа. Без умолку болтающая «цыганка», сопровождала свою речь эмоциональными возмущениями, хаотичным движением рук, а иногда и нервным, притворным смешком. Обсуждаемая тема явно лежала где-то очень близко к её сердцу. Часто упоминалось имя какого-то Сергея, после чего обязательно следовал полный трагизма и обречённости вздох.
- …У меня нет больше сил выносить его дурацкий характер, которым он ещё и умудряется гордиться… - чёрненькая сидела к писателю спиной, поэтому не мог видеть её мимики, но громкий злобный шёпот явно отражался маленькими молниями на лице. – Знаешь, что я поняла за время жизни с этим «оленем»?! Знаешь?! Оптимистам нужна причина, чтобы чувствовать себя плохо, а пессимистам – чтобы хорошо. Даю сто процентов гарантии! Эти его извечные опасения, эти жалобы…
Дальше писатель не слушал. Кисть сжимала ручку, которая аккуратно выводила слова в тетради: «Оптимистам нужна причина…».
Когда он записал понравившуюся фразу и поднял голову, его глаза встретились со взглядом светленькой – «аристократки». Она с подозрением смотрела на него… Писатель замер в ожидании ссоры, но девушка так ничего и не сказала, вновь превратившись в «жилетку» для своей подруги. Чёрненька казалось и вовсе не замечает её настороженности, ни на секунду не отвлекаясь от карательных разглагольствований.
Далее писателю пришлось ещё несколько раз конспектировать понравившуюся фразу или мысль, и он всё также ловил полный недоверия взгляд курносой аристократки.
Оплакиванье бабьей доли прекратилось лишь под вечер. Чёрненькой пришло время убегать на встречу со своим любимым мучителем-пессимистом.
- Я, пожалуй, ещё посижу… А ты не волнуйся, иди, - сказала светленькая подруге.
Цыганка удивлённо пожала плечами и, чмокнув подругу в щёку, быстро засеменила к выходу из парка.
- Ну… и зачем тебе это? – спросила девушка, когда силуэт «цыганки» окончательно скрылся за деревьями.
- Что – «это»? – не понял писатель.
- Наш разговор воровать?
Писатель взял в руки лежащую рядом драгоценную тетрадь и положил её на колени.
- Я не ворую… Я истории пишу, - спокойно объяснил он.
- Истории? – явно удивилась девушка. – Что ещё за истории? Для газеты что ли?
- Почему для газеты? Для себя. – Он водил пальцами по шершавой тетради – ему нравилось касаться тонкий листов бумаги.
- И куда же ты потом, когда закончишь, их деваешь? В столе хранишь что ли?
- Некоторые храню… - не то чтобы его напрягал разговор с девушкой, скорее он просто не видел в нём смысла.
- Так ты, получается – хранитель историй? – улыбнулась она.
- Получается так…
Девушка отвернулась, задумавшись на какое-то время.
- И что, ты теперь перескажешь Викину историю?
- Викину?
- Ну да… Вика, моя подруга, с которой я была.
- Понятно… Нет, мне её жалобы не показались интересными. – Покачал он головой. – Тем более что я не пересказываю чужие истории, а просто могу использовать какие-то составные части… там, диалог, фраза, характер или облик – что-нибудь важное…
- А-а… - понимающе закивала она. – И что же ты ценного в Викиной болтовне нашёл?
- Ну… мне очень понравилась фраза про оптимистов и пессимистов.
Девушка улыбнулась, и зачем-то начала разглаживать несуществующие складки у себя на юбке.
- Я тоже её запомнила. Немного отдаёт умничаньем, но зато как звучит! А ты можешь показать?
- Что?
- Где она у тебя в тетрадке записана. Я просто так, из любопытства…
Писатель протянул ей раскрытую тетрадь.
- Пятьсот шестая.
Девушка всмотрелась в мелкий, неразборчивый почерк, который гласил:
«506. Оптимистам нужна причина, чтобы чувствовать себя плохо, а пессимистам – чтобы хорошо».
- Вика, несмотря на всё своё занудство, частенько выдаёт классные мысли, - наконец сказала она, отдавая тетрадь владельцу. - Столько перлов за вечер услышать можно. Если б ещё говорил по существу… И что у тебя из этой мысли за история получится?
- Я ещё не знаю… это только со временем станет ясно.
- А давай сейчас что-нибудь попробуем придумать! Вместе…
- Давай, - хмыкнул писатель. – Я уверен, что идея глупая, но… почему бы и нет?!
- Вот и ладушки, - сразу оживилась девушка. – История обязательно должна быть утрирована!
- То есть?
- Ну, такая… м-м-м.. категоричная – или нет, или да, чёрное-белое, оптимист-пессимист… понимаешь?
- Кажется да, - задумался парень.
- Хорошо. Давай за основу возьмём крайнюю форму проявления пессимизма – смерть. Сможем «чернуху» придумать?
«Как будто у меня есть варианты, - усмехнулся в мыслях писатель». И уже вслух сказал:
- Тогда начнём так: «Вы умираете…».
« - Вы умираете… - наконец-таки он решился произнести эти слова. В следующий момент огромная чёрная дыра сумасшедшим водоворотом начала вбирать в себя время. В таком состоянии секунда растягивалась до бесконечности, а долгие дни могла пролететь короткими вспышками. Сергей Николаевич и так уж не больно любил свою профессию, воспринимая её тяжким бременем, а из-за таких вот случаев, когда пациенту приходиться пророчить скорую смерть, и вовсе ненавидел.
Больной лейкемией, Турсковой В.И., на вид мужик крепкий, пятидесяти шести лет, сидел к нему спиной, уставившись через окно на больничный дворик. Некогда белая, а ныне кремово-грязная надпись на противоположной стене уверяла, что «чистая вода – залог здоровой нации».
Сергей Николаевич не имел возможности видеть лица Турскового, но мог поспорить на любые блага, и даже поклясться двадцатилетним стажем врача-онколога, что у пациента прямо сейчас «морда тяпкой», о которую хоть кирпичи разбивай, всё равно ничего не почувствует. Ещё бы… Информация о собственной смерти для начала должна до мозга добраться, а там уж идут длительные процессы принятия и ассимиляции – у многих на это большинство скудно отведённого времени уходит.
Далее, по традиции должна начаться стадия конфликта – когда больной всё же «услышит» сказанные врачом слова, следовала реакция отторжения в форме торговли за свою жизнь, если и это не помогало, начинались разные бессмысленные ухищрения: подкуп, угрозы, брань, а иногда и откровенные потасовки. Именно поэтому, прильнув к двери в коридоре, ожидали два медбрата… так, на всякий случай. После подбитого глаза, ещё во времена интернатуры, Сергей Николай вовсе не желал рисковать, повторяя ошибки юности.
Сидя в своём уже привычном кресле, внутри гнетущей тишины, врач терпеливо ждал дальнейших действий Турскового. Но… больной всё тянул – видимо шоковый стопор окончательно взял верх.
- Виктор Иванович, я, конечно, понимаю… - начал было врач, но осёкся, Турсковой вдруг вздрогнул и развернулся на больничном кресле-каталке на сто восемьдесят. Добродушное загорелое лицо, всё изъеденное глубокими загрубевшими морщинами, седой ёжик волос, недоумевающий взгляд, совсем ещё молодых глаз.
- Вы меня извините… - сонно протянул Виктор, - Я тут прослушал, что вы говорили – задумался. У меня от ваших лекарств совсем внимания не осталось. Рассеянный стал.
Сергей Николаевич, застигнутый неловкой ситуацией врасплох, с ужасом подумал, что сейчас опять придётся повторять страшный диагноз. Это была задача явно выше его сил.
- А-а-а… - он растерянно пытался из себя хоть что-то выдавить, - И о чём вы таком задумались, Виктор Иваныч?
Турсковой хмыкнул, и нерешительно, словно провинившийся школьник, замямлил, потирая ладонью ежик на голове:
- Да… вот обдумывал… кому такую дурацкую надпись в больнице понадобилось размещать?
- Какую надпись? – вконец растерялся Сергей Николаевич.
- Ну… ту… про воду, - кивнул в сторону окна пациент. – Думаю, а на кой чёрт она вообще здесь нужна? Ладно бы в «Санэпидемке» или на водозаборнике… А здесь? Лучше б про мытьё рук перед едой написали, и то больше пользы. Хотя про руки на зданиях писать не солидно…
Сергей Николаевич слушал весь этот бред про надписи, впервые за практику не чувствуя себя хозяином в собственном кабинете. Но затем до него дошло – Турсковой издевается, или это у него так паника проявилась (такое тоже, наверное, бывает).
- Вы вообще слышали ЧТО я вам сказал? – медленно, с угрозой в голосе, оборвал он больного.
Виктор Иванович замолчал, глубоко вздохнув и выдохнув, будто собрался сделать рывок и побежать, сказал:
- Про смерть мою? Слышал, конечно… - и поднял полный сарказма взгляд на врача. – Это я так, решил поболтать чтобы вам попроще было.
У Сергея Николаевича аж дыхание перехватило.
- Вы что думаете, - продолжил пациент, - Я не чувствую, что умираю? Мне это ещё первее вас известно было.
- Как это?
- Очень просто… Если обратили внимание, то в моей истории болезни записано, что по отцовской линии все мужики в роду ещё до шестидесяти на тот свет отправляются. Туда и мне дорога, - невесело улыбнулся он.
- Родовое проклятье? – съязвил врач.
- Какое ещё проклятье? – нахмурился Виктор. – Вы что из деревни, в такую чушь верить?! Изъян у нас из поколения в поколение передаётся. В науке это генной обусловленностью называется, я думаю, что ещё при воспитании в мозги что-то такое закладывают, из-за чего более шести десятков не живётся. А может всё намного проще – с самого детства понаслушался историй про деда-прадеда и так далее, как они все, кто от чего, до шестидесяти не дожив вымерли, сам отца в пятьдесят девять похоронил, вот и заложилось в голове – больше положенного ни-ни!
Сергей Николаевич откашлялся, прежде чем спросить:
- Так вы что, уже смирились? – и как врачу, и как обычному человеку Турсковой ему был крайне интересен. В конце концов, ни каждый день ему доводилось вести подобные разговоры.
- Смирился ли я? – задумавшись, протянул Виктор Иванович. – Да ну вас… - махнул он рукой, - Кто ж со смертью смириться сможет? Нет, обидно, конечно, а что делать? Лежать днями напролёт, реветь и грызть подушку?
Сергей Николаевич хмыкнул:
- Честно говоря, именно этим все и занимаются. По крайней мере, первое время…
- Не-е… это без меня! – Турсковой шутливо замахал руками, - Я сам по себе не из тех, кто все дела на последнюю минуту откладывает… Но, как ни странно, желания и мечты не уменьшаются по мере их исполнения, а даже наоборот. Поэтому сейчас постараюсь как можно больше успеть.
- И много ещё всего?
- Ага… - довольно заулыбался Виктор, - Очень! Жизни точно не хватит, и даже двух…
Врач снял зелёный колпак с головы, и устало вздохнул.
- Курите? – спросил он пациента.
- Не-а… - замотал тот бодро головой, - Хочу подольше пожить, а курение убивает.
Врач вежливо улыбнулся глупой шутке, встал из-за стола, подошёл к окну, открыл его.
- Ну, я поехал? – спросил Виктор Иванович.
- Да, конечно… - закуривая, кивнул Сергей Николаевич, - Я к вам чуть позже в палату загляну. Проведать.
- Заходите, - пригласил Турсковой, и покатил коляску к выходу, ловко перебирая по колёсам крепкими руками. Дверь хлопнула – Сергей Николаевич остался в кабинете один.
Докурив сигарету, он выкинул бычок и сплюнул. Закрывая окно, врач-онколог понял, что проработав в этой больнице двадцать с небольшим, никогда не обращал внимание, что надпись действительно глупая.
- Причём тут вода? – недоумённо пожал он плечами».
- А почему Турсковой? – спросил он у неё.
- Потому что… - засмеялась девушка, - Так надо!
- И всё же?
- Ну вот же приставучий, - лукаво, в шутку возмутилась она. – У моего бывшего такая фамилия. Давно хотела его убить, вот, в какой-то степени мечта осуществилась. Хотя по характеру он больше на врача из нашей истории походит…
Она явно выделила, что история «наша».
Девушка глубоко вздохнула, а затем неожиданно, совсем не по «аристократски», протяжно и с явным удовольствием зевнула.
- Пошли! – уверенно скомандовала она, водрузив на плечо массивную дамскую сумку, и встала.
- Куда? – удивился писатель.
- Проводишь меня. По дороге может что интересного расскажу…
Конечно же, он даже не задумавшись пошёл вслед за хрупкой девушкой, что умеет так лучезарно улыбаться и смачно зевать. И, конечно, с ней получилось совсем не так, как с другими - вместо того чтобы слушать и подмечать что-то интересное, к чему он уже привык, писатель сам рассказывал и рассказывал… Говорил всю дорогу, без остановки, не умея и не желая молчать. Чуть курносый, аристократичный носик девушки подрагивал, когда она улыбалась, и глаза, казалось лучезарно светились, впитывали каждое его слово, от чего ещё и ещё хотелось облекать бесконечный поток мыслей в слова.
Поначалу, она расспрашивала его обо всём: об историях, что он пишет; о его жизни; семье… он даже и не заметил, как получилось, что она шла рядом, благодарно впитывая его пустой трёп. Без сомнений она обладала настоящим редчайшим даром – слушать других.
Он говорил, рассказывал обо всём, что приходило в голову, а внутри, казалось, освобождаются огромные завалы, чулан памяти наконец-то очищался и становился всё уютнее, чтобы затем заполниться теплом и ярким светом.
- …Когда я был маленьким… - продолжал он.
- Маленьким? – спросила она так, будто впервые слышала это интересное слово.
- Да… лет девять мне было… - пояснил писатель, – И учился в четвёртом классе, я сидел на уроке, по-моему на литературе… Да, точно на литературе… Сидел молча, как и все в классе, потому что учительница «рус яза» и «литры» была самой кровожадной во всей школе. Даже «крутые» парни-шалопаи боялись издать хоть звук… что уж про меня говорить.
- Прям настоящий монстр, - согласилась девушка.
- Ну-у… она была не такой и плохой – своё дело знала хорошо. Но больно ревностно относилась к своему учительскому авторитету. И, кажется, даже путала уважение и страх.
- Такое часто бывает…
- Это точно. Вроде и уроки вела не плохо, но всё же любовь к чтению не она мне привила, а скорее только отпугнула от книжек.
- И что случилось на том уроке? – напомнила она начало разговора.
- Ах да… - он почесал затылок, «усердно» вспоминая, - Так вот, точно не помню о чём таком она говорила, но точно о чём-то грустном… Я сидел, слушал её в «пол уха» и отчего-то знал, что вот сейчас, прямо сейчас она вызовет отвечать меня… а я - не хочу! Как сейчас свои мысли тогдашние помню: «Не хочу говорить и всё!». И в эту самую секунду учительница называет мою фамилию.
- Она тебя к доске вызвала, как и ожидал?
Писатель кивнул:
- Да… Я поднялся, чтобы ответить. Я знал, о чём говорить, но… не смог произнести и слова.
- Как?!
- Очень даже та-а-ак… - писатель, повторил одну из любимых фраз отца. – У меня просто пропал голос. В классе все смеялись, а учительница, недовольная отправила к врачу, подозрительно уставившись мне в спину.
- А что же врач?
- Врач? А врач ничего… ни школьный, ни лучший ЛОР города к которому мы с мамой ходили, так ничего и не смогли найти. Были назначены какие-то лекарства, но без толку.
- И как ты выздоровел?
- Как и заболел – банально… Через пару недель мне нужно было попасть на приём к тому врачу-светиле. Он принимал в другом конце города, у мамы были дела, поэтому нужно было добираться самому. Я сел в нужную маршрутку, а когда пришла очередь выходить, просто громко, даже громче чем следовало, крикнул чтоб водила остановил. Лишь на подходе к поликлинике до меня дошло что случилось… Попытался сказать предложение – отлично! К врачу даже не стал подниматься, и маме об этом не сказал. С тех пор ничего подобного не происходило. По-моему мама до сих пор думает, что тот врач стал причиной моего исцеления.
Писатель почувствовал, как девушка тянет его за руку. Он удивлённо обернулся к ней.
- Мы пришли, болтун… - улыбнулась она.
- Я никогда в жизни столько не трепался, – смущённо протянул он. - Честное слово!.
- Ну и ладно… мне понравилась тебя слушать. Как-нибудь ещё с удовольствием послушаю.
- А я ещё с удовольствием что-нибудь расскажу…
Они помолчали.
- Ладно, мне пора домой… Вон там я живу, во-о-он за тем окном моя комната… - её рука указывала в сторону окна, которое украшал лёгкий, полупрозрачный тюль.

Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;


dommodels.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная