Глава 12 - Книга первая Главы 1- 32 стр. 4 159 Книга вторая Главы 1- 19 стр. 160 262 Страницы соответствуют электронной... РОЖДЕСТВО 1939 ГОДА.
Учебные материалы


Глава 12 - Книга первая Главы 1- 32 стр. 4 159 Книга вторая Главы 1- 19 стр. 160 262 Страницы соответствуют электронной...



Глава 12


У Ааге и Меты Ханзен был чудесный домик в окрест­ностях Аалборга. Этот дом был словно создан для ма­ленькой девочки, так как у них не было своих детей. Ханзены были значительно старше Клементов: Ааге начинал уже седеть, а Мета была далеко не такой красивой, как Мирьям; но все равно Карен чувствовала себя у них хоро­шо и уютно с той самой минуты, как они понесли ее, полусонную, в свою машину.
Поездка в Данию представлялась ей как злой кош­мар. Она помнила только душераздирающий плач детей вокруг себя; все остальное утопало во мраке: как они встали в ряд, как им прикрепили какие-то бумажки на груди, чужие лица, чужой язык. Затем — залы ожидания, автобусы, новые бумажки.
Наконец ее повели одну в какую-то комнату, где с не­терпением ждали Ааге и Мета Ханзен. Ааге опустился на колени, поднял ее и понес к машине, а Мета держала ее всю дорогу до Аалборга на коленях, поглаживала ее и ласково что-то говорила, и Карен поняла, что теперь она в безопасности.
Ааге и Мета выжидательно остановились у дверей за­ранее приготовленной комнаты, куда Карен только что вошла на цыпочках. В комнате было множество кукол, игрушек, книг, платьев и вообще все, о чем только может мечтать маленькая девочка. Вдруг Карен увидела на кро­вати маленькую лохматую собачку. Она опустилась на колени, поласкала ее, и собачка лизнула ее в лицо: она по­чувствовала ее мокрую мордочку у себя на щеке. Она обер­нулась и улыбнулась Ханзенам, те улыбнулись тоже.
Первые несколько ночей без папы и мамы были ужас­ны. Она сама удивлялась, как сильно она скучала по своему брату Гансу. Она едва дотрагивалась до пищи и больше сидела молча в своей комнате с собачкой, кото­рую она назвала тоже Максимилианом. Мета Ханзен по­нимала. Ночью она ложилась с ней рядом, держала ее за ручку и гладила ее, пока девочка не переставала всхлипы­вать и засыпала.
Всю последовавшую затем неделю не прекращался по­ток гостей. Они приносили подарки, устраивали целую воз­ню вокруг Карен и разговаривали с нею на языке, кото­рого она еще не научилась понимать. Ханзены ужасно гор­дились, и Карен делала все, что было в ее силах, чтобы угодить всем. Еще через несколько дней она впервые осме­лилась выйти на улицу.
Карен очень привязалась к Ааге Ханзену. Он курил такую же трубку, как и ее папа, и любил прогулки. Аалборг был интересный город. Там тоже была река, как и в Кельне, только называлась она Лимфьорден. Господин Ханзен был юрист по профессии и очень важное лицо; казалось, все в городе знают его. Конечно, не такое важ­ное, как ее отец... но таких вообще мало.
— Ну, Карен, ты прожила у нас уже почти три неде­ли, — сказал однажды вечером Ааге. — Нам хотелось бы поговорить с тобой об одном очень важном деле.
Он сложил руки за спиной, заходил по комнате взад и вперед и говорил с нею так просто, что она все поняла. Он рассказал ей, что в Германии происходит много нехо­роших вещей, и ее папа и мама думают, что было бы лучше, если она останется некоторое время у них в Аалборге. Он понимает, сказал Ааге Ханзен, что они никогда не смогут заменить ей папу и маму, но так как бог не дал им детей, то они будут очень рады держать ее у себя и они бы очень хотели, чтобы и она была счастлива тоже.
Да, Карен поняла все очень хорошо. Она сказала Ааге с Метой, что она с удовольствием останется пока у них.
— И вот еще что, дорогая. Уж раз мы одолжили тебя у твоих родителей на некоторое время, и так как мы очень тебя любим, то не согласна ли ты одолжить у нас наше имя?
Карен задумалась. Ей показалось, что Ааге сказал ей не все. Его вопрос звучал так неестественно, по-взросло­му, точно так, как разговаривали папа с мамой за закры­тыми дверьми. Все же она кивнула и сказала, что она и на это согласна.
— Вот и прекрасно! Значит, ты теперь Карен Ханзен, хорошо?
Они взяли ее за руки, как всегда, повели ее в ее ком­нату и включили настольную лампу. Ааге еще поиграл с нею немножко, пощекотал ее, Максимилиан тоже вскочил на кровать; она смеялась до колик в животе. Затем она полезла под одеяло и помолилась.
— Благослови, господи, маму и папу, и Ганса, и моего нового братика, и всех моих дядей и теток, двоюродных братьев и сестер... благослови, господи, Ханзенов — они такие хорошие — и благослови обоих Максимилианов.
— Я сейчас посижу с тобой еще, — сказала Мета.
— Спасибо. Но сидеть со мной не нужно. Максимилиан посидит.
— Тогда спокойной ночи, дорогая.
— Ааге!
—Да?
— Датчане тоже не любят евреев?
Дорогой доктор и дорогая госпожа Клемент! Неужели прошло уже шесть недель с тех пор как Карен у нас? Какой это исключительный ребенок! Ее учи­тель говорит, что она и в школе занимается прекрасно. Просто поразительно, с какой легкостью она усваивает дат­ский. Я думаю, это потому, что она проводит много вре­мени со сверстниками. У нее уже целая куча подруг.
Зубной врач посоветовал нам удалить у нее зуб, чтобы легче вырос новый. Пустяковое дело. Мы хотим, чтобы она брала уроки музыки. Мы еще напишем вам об этом обстоятельнее.
Каждый вечер в своих молитвах...
К письму была приложена записка также и от Карен, написанная печатными буквами:
Дорогие мама, папа, Ганс, Максимилиан и мой новый братик: у меня нет слов, чтобы сказать Вам, как я соску­чилась по всем».
Зимой Лимфьорден покрывается льдом, и можно ка­таться на коньках. Можно делать бабу, строить снежные дворцы, кататься на санках, а потом сидеть вечером у камина, пока Ааге натрет тебе до красна замерзшие ноги.
Но зима прошла, Лимфьорден опять оттаял, все зазеле­нело и расцвело. Настало лето, они все поехали в Блохус к морю, и однажды они покатались все на парусной лод­ке, забравшись чуть ли не на сотню миль в море.
Жизнь у Ханзенов была разнообразная и полная собы­тий. У нее был кружок «наилучших» подруг, и ей нравилось ходить с Метой на рыбный базар, где так хорошо пахло, или стоять рядом на кухне и учиться печь пироги. Мета была мастерицей на все руки: она и шить умела, и уроки помогала готовить, и с такой любовью ходила за нею, когда она схватывала, бывало, грипп или ангину.
Ааге всегда улыбается и всегда готов взять ее на ру­ки, он почти такой же добрый и умный, как папа. Ааге мог быть и ужасно строгим, когда обстоятельства этого требовали.
Однажды Ааге попросил Мету к себе в кабинет, когда у Карен был как раз урок танцев. Он был бледный и взвол­нованный.
— Мне только что сообщили из Красного Креста, — сказал он жене. — Они все исчезли. Бесследно. Вся семья. Я все перепробовал. Ничего нельзя узнать, что там де­лается.
— Ты думаешь, Ааге?..
— Что тут думать? Их всех отправили в концлагерь... если не еще хуже.
— О, господи!
Они так и не смогли заставить себя сказать Карен, что вся ее родня исчезла. Карен что-то заподозрила, когда не стало писем из Германии, но она слишком боялась зада­вать вопросы. Она любила Ханзенов и во всем доверяла им. Инстинкт подсказывал ей, что коли они сами не вспо­минают про ее семью, то у них есть на это причины.
Кроме того, с нею происходило что-то странное. Ка­рен, конечно, очень скучала по родным, но образ папы и мамы как-то все более и более расплывался. Когда вось­милетний ребенок оставляет своих родителей, вспоминать становится все труднее и труднее. Иногда Карен хотелось плакать от того, что она помнит своих родителей так смутно.
Спустя год она только с трудом могла представить себе то время, когда она не была Карен Ханзен и датчанкой.

РОЖДЕСТВО 1939 ГОДА.


В Европе шла война, и прошел год с тех пор, как Ка­рен приехала к Ханзенам. Она пела своим звонким как колокольчик голосом рождественский гимн, а Мета ак­компанировала ей на рояле. После песен Карен подошла к шкафу в своей комнате, где она спрятала рождествен­ский подарок, который она собственными руками изготовила в школе. Она гордо поднесла им пакет, на котором печатными буквами было написано: МАМЕ И ПАПЕ ОТ ДОЧЕРИ КАРЕН.
8-ое АПРЕЛЯ 1940.
Стояла предательская ночь. Сквозь утренний туман до датских границ доносился гулкий топот солдатских са­пог. На рассвете по затянутым туманом каналам поплыли баржа за баржей, набитые солдатами в серых касках. Не­мецкая армия бесшумно и с точностью робота пересекла границы и растеклась вдоль и поперек по всей Дании.
9-ое АПРЕЛЯ 1940.
Люди в растерянности наводняют улицы. «Говорит датское радио. Сегодня в 4.15 немецкие воору­женные силы перешли наши границы в районе Сэда и Крусса!».
Ошеломленные молниеносной оккупацией датчане приль­нули к радиоприемникам в ожидании того, что скажет король Христиан. Затем пришло сообщение: Дания капи­тулировала без единого выстрела в свою защиту. Паде­ние Польши научило датчан, что всякое сопротивление
бесполезно.
Мета Ханзен забрала Карен из школы и приготовилась бежать в Борнхолм или на какой-нибудь отдаленный ост­ров. Ааге успокоил ее и уговорил остаться и подождать. Пройдут недели, даже месяцы, прежде чем немцам удастся наладить свою администрацию.
Вид свастики и немецких солдат поднял в душе Карен волну воспоминаний; вместе с ними явился страх. Все хо­дили растерянные в эти первые недели, один Ааге сохра­нял спокойствие.
Немецкие оккупационные власти обещали поначалу зо­лотые горы. Датчане, говорили они, такие же арийцы, как и сами немцы. Они, дескать, рассматривают датчан, как своих младших братьев, и главная цель оккупации — это защита датчан от большевиков. Дания, говорили они, смо­жет самостоятельно распоряжаться внутренними делами страны, ей предназначено стать «образцовым протектора­том». Таким образом, после того как первое волнение улег­лось, наступили опять более или менее нормальные дни.
Король Христиан, пользовавшийся всеобщей любовью, возобновил свои ежедневные прогулки верхом из копенгагенского дворца Амалиенборг. Он бесстрашно ездил по улицам, и народ следовал его примеру. Пассивное сопро­тивление стало лозунгом дня.
Ааге оказался прав. Карен вернулась в школу и к уро­кам танцев, и жизнь в Аалборге вошла в прежнюю колею, словно ничего не случилось.
Наступил 1941 год. Восемь месяцев немецкой оккупа­ции. С каждым днем становилось яснее, что напряжение между немцами и населением их «образцового протектора­та» все растет. Король Христиан беспрестанно раздражал немцев тем, что он их совершенно игнорировал. Датчане тоже старались игнорировать их, а то, еще хуже, издева­лись над их мероприятиями и смеялись над проклама­циями. Чем больше датчане смеялись, тем немцы стано­вились злее.
Если у датчан и были какие-то иллюзии в первые дни немецкой оккупации, то вскоре они рассеялись все до единой. Датские машины, датское продовольствие и дат­ское стратегическое положение, все это занимало важ­ное место в немецких военных планах. Дания должна была стать новым винтиком в немецкой военной машине. Имея пред глазами пример своих соседей, норвежцев, датчане организовали к средине 1941 года небольшое, но сильное движение сопротивления.
Доктор Вернер Бест, немецкий губернатор Дании, скло­нялся к умеренной политике по отношению к «образцово­му протекторату», при условии, что датчане будут вести себя хорошо. Меры против датчан были мягкими по срав­нению с мерами против народов других оккупированных стран. Тем не менее, подполье неуклонно росло. Хотя бой­цы Сопротивления не могли и думать о том, чтобы совер­шать нападения на немецкие воинские части или органи­зовать всеобщее восстание, они все же нашли способ, что­бы мстить немцам, а именно — саботаж.
Доктор Вернер Бест не ударился в панику. Он спокой­но начал организовывать коллаборационистов среди дат­чан, надеясь противодействовать этим новой угрозе. Ор­ганизованная немцами ГИПО (вспомогательная полиция) превратилась в банду датских террористов, которую бро­сали на карательные операции против собственного наро­да. За каждым актом саботажа следовала карательная экс­педиция.
Проходили месяцы и годы немецкой оккупации. Карен Ханзен справила свой 11-ый и 12-ый день рождения в про­винциальном городке Аалборге, где жизнь протекала почти нормально. Сообщения об актах саботажа и редкие пере­стрелки вызывали лишь кратковременное волнение.
Карен постепенно становилась женщиной. Она испы­тывала первые радости и горести, сопровождающие чувст­во любви не к родителям или к подругам, а к мужчине. Избранником Карен был Могенс Сорензен, лучший фут­болист школьной команды, и она стала предметом зависти всех остальных девушек.
Ее незаурядные хореографические способности побу­дили ее учителя настаивать перед Метой и Ааге, чтобы они попытались устроить ее в копенгагенский королевский балет. Она одаренная девушка, говорил учитель, и ее танец выразителен не по годам.
В начале 1943 года Ханзены начали все более и более тревожиться. Датское движение сопротивления установи­ло связь с генштабом союзных войск и передавало туда важ­нейшие сведения о расположении военных заводов и складов на территории Дании. Не ограничиваясь этим, бой­цы сопротивления помогали бомбардировщикам британ­ской королевской авиации при налетах на эти объекты.
Полиция и другие продавшиеся немцам террористы приступили к широким карательным мерам. По мере уси­ления этой деятельности Ааге начал задумываться все ча­ще и чаще. Происхождение Карен было известно всем в Аалборге. Хотя никаких мер против датских евреев еще не принимали, но это могло случиться со дня на день. Он не сомневался, что полицаи донесли немцам все, касающееся Карен. В конце концов Мета и Ааге решили продать свой дом в Аалборге и перебраться в Копенгаген под тем пред­логом, что у Ааге будет там большее поле деятельности, да и Карен там скорее сможет продолжать свои хореогра­фические занятия.
Летом 1943-го года Ааге стал компаньоном в юридиче­ской фирме в Копенгагене. Они надеялись, что в огромном городе с его миллионным населением они легче смогут пройти незамеченными. Они достали подложное свиде­тельство о рождении, из которого явствовало, что Карен их родная дочь. Карен распрощалась с Моргенсом Сорензеном, испытывая все муки расставания с любимым.
Ханзены нашли очень хорошую квартиру на Сортедамс Доссеринген. Это была улица, утопающая в зелени, с видом на искусственное озеро и с множеством мостов, ве­дущих в старый город.
Вскоре Карен привыкла к новой обстановке и полюби­ла Копенгаген. Это был сказочно красивый город. Карен, Ааге и Максимилиан прогуливались часами, знакомясь с достопримечательностями города. В нем было столько чу­десных мест: можно было пройтись по порту мимо памят­ника русалки, вдоль Лангелиние или по пышным садам старого города или по парку Христпанборгского дворца. Тут были каналы и узкие уютные аллеи со старыми пяти­этажными кирпичными домами, нескончаемые вереницы ве­лосипедов и чудесный рыбный рынок на Гаммель-Штраиде, такой большой и шумный, никакого сравнения с базаром в Аалборге.
Однако жемчужиной этого сказочного города было Тиволи — море мигающих огней с каруселями, театрами и ресторанами, с огромными цветниками, детским оркестром и Вивекс-рестораном, с фейерверками и бьющим через край весельем. Очень скоро Карен начала недоумевать, как она жила вдали от Копенгагена.
Однажды Карен вернулась домой бегом. Она побежала по лестнице вверх, вихрем ворвалась в дом, и бросилась обнимать Ааге, который как раз читал газету.
— Папа, папочка!
Она стащила его с кресла, обхватила и пустилась с ним в пляс. Затем она его бросила растерянного посреди комнаты и начала плясать сама, то- и дело подбегая к нему и обнимая. В дверях появилась Мета и улыбнулась.
— Твоя дочь хочет сообщить тебе, что она принята в королевский балет.
— Вот как! — сказал Ааге. — Это же чудесно.
Этой ночью, когда Карен заснула, Мету было не унять.
— Они говорят, что она одна среди тысяч. Пять или шесть лет упорных занятий, и она станет звездой.
— Это хорошо... это очень хорошо, — сказал Ааге, ста­раясь не подавать вида, как гордится он сам.
Однако далеко не все в Копенгагене было так сказоч­но благополучно. Каждую ночь земля содрогалась от взрывов, устраиваемых подпольщиками, в воздухе полы­хало пламя пожаров, раздавались выстрелы из винтовок и пулеметные очереди.
Саботаж!
Карательная экспедиция!
Полицаи начали систематически разрушать все то, что было дорого датчанам. Наемные датские террористы взры­вали театры, пивоваренные заводы и общественные зда­ния. Датские подпольщики отвечали ударом на удар и уничтожали военные заводы, работающие на немцев. Очень скоро не стало ни дня, ни ночи, когда бы не раздавались взрывы и не взлетал в воздух какой-нибудь объект.
Во время немецких парадов улицы пустели. Датчанам не было дела до немецких праздников. Зато в каждый дат­ский национальный праздник улицы были полны народа, и все носили траур. Ежедневные верховые прогулки пре­старелого короля стали сигналом сбора для сотен и сотен датчан, восторженно приветствовавших его и бежавших за ним.
Положение становилось все более и более напряжен­ным — и, наконец, произошел взрыв! Утром 29-го августа 1943-го года раздался взрыв, оглушивший всю Зеландию. Датский флот сам себя потопил, чтобы блокировать судо­ходство по каналам.
Немцы пришли в бешенство. Они двинули войска к пра­вительственным зданиям и к королевскому дворцу в Амалиенборге. Королевская гвардия оказала сопротивление. Возникла бурная перепалка, но тут же все было кончено. Место королевской гвардии в Амалиенборге заняли немец­кие солдаты. В Данию налетела целая стая немецких ге­нералов, эсэсовцев и гестаповцев, чтобы навести поря­док в стране. Датский парламент был распущен, был опуб­ликован ряд декретов. Образцовый протекторат перестал быть «образцом», если он им вообще когда-либо был.
Датчане ответили на мероприятия немцев усилением са­ботажа. Склады оружия и боеприпасов, заводы, мосты — все летело в воздух. Немцев охватила тревога. Саботаж датчан становился чувствительным.
Из немецкого оккупационного штаба, расположенного в Отеле Данглетэр пришел приказ: все евреи обязаны но­сить желтую повязку с шестиконечной звездой.
Этой же ночью подпольная радиостанция передала призыв ко всем датчанам: «Король Христиан дал из двор­ца в Амалиенборге следующий ответ на немецкий приказ о том, что евреи обязаны носить повязку с шестиконечной звездой. Король пояснил, что все датчане равны. Он сам наденет первую повязку и он надеется, что все лояльные датчане последуют его примеру.
На следующий день почти все жители Копенгагена но­сили повязку с шестиконечной звездой.
Еще через день немцы отменили приказ.
Хотя Ааге и не участвовал активно в движении сопро­тивления, но его компаньоны по фирме были руководя­щими членами подполья, и время от времени он получал информацию об их деятельности. В конце лета 1943 года его охватила сильная тревога, и он решил, что Мета долж­на что-то сделать с Карен.
— Я это знаю точно, — сказал Ааге жене. — В бли­жайшие месяцы немцы задержат всех евреев в Дании. Мы не знаем только, в какой точно день гестаповцы ударят.
Мета Ханзен подошла к окну и невидящими глазами смотрела на озеро и на мост, ведущий в старый город. День был на исходе, и Карен должна была вот-вот вер­нуться из балетной школы. Мета строила грандиозные планы, чтобы попышнее отпраздновать тринадцатый день рождения Карен. Это должно было стать незабываемым событием; предполагалось пригласить в Тиволи человек сорок детей.
Ааге зажег трубку и посмотрел на портрет Карен, стояв­ший у него на столе. Он вздохнул.
— Я ее не отдам, — сказала Мета.
— Но мы не имеем права...
— Тут ведь что-то совсем другое. Она ведь и не ев­рейка вовсе. У нас имеются бумаги, что она наша родная дочь.
Ааге положил руку на плечо жены.
— Кто-нибудь из Аалборга возьмет и донесет немцам.
— Они не станут заниматься этим. Ведь речь-то идет всего-навсего о ребенке.
— Неужели ты их до сих пор не знаешь? Мета резко обернулась.
— Мы устроим крещение и усыновим ее.
Ааге медленно покачал головой. Его жена опустилась в кресло, кусая губы. Она с такой силой сжала ручки кресла, что руки у нее побелели.
—Что же теперь будет, Ааге?
— Мы тайно соберем всех евреев на зеландском берегу у проливов. Достанем столько лодок, сколько только сможем, и переправим их на лодках в Швецию. Шведы сообщили нам, что они их примут и позаботятся обо всех.
— Сколько ночей я лежала и думала об этом! Я пыталась уверить себя, что бежать для нее опасней, чем остать­ся с нами. Я еще и сейчас убеждена, что с нами она будет в большей безопасности.

  • Подумай, что ты говоришь, Мета!

Мета бросила на мужа взгляд, полный такой отчаян­ной решимости, какой он еще никогда у нее не видел.
— Я никогда не отдам ее, Ааге. Я просто не могу жить без нее.
Все датчане, к которым обратились за помощью, при­няли участие в этой гигантской операции. Все еврейское население страны тайно собрали в Зеландии и перепра­вили на лодках в Швецию, где им уже ничего не угро­жало.
Несколько дней спустя немцы организовали по всей стране облаву на евреев, но им не удалось поймать ни одного.
Хотя Карен осталась с Ханзенами в Копенгагене, но от­ветственность за это решение лежала тяжелым грузом на совести Меты. С этого часа немецкая оккупация превра­тилась для нее в сплошной кошмар. Она приходила в пани­ку от каждого нового слуха. Раза три или четыре она уезжала с Карен к родственникам в Ютландию.
Ааге принимал все более и более активное участие в движении сопротивления. Каждую неделю он пропадал из дому дня на три, на четыре. Для Меты это были не­скончаемые ночи, полные ужаса.
Датское подполье, окрепшее и объединенное, направ­ляло свои удары против немецкого транспорта. Каждые полчаса происходила диверсия на железной дороге. Вско­ре вся железнодорожная сеть страны была забита взор­ванными эшелонами.
Полиция отомстили тем, что взорвали сады в Тиволи, столь дорогие сердцу каждого датчанина.
Датчане организовали всеобщую забастовку. Они вы­сыпали на улицу, построили по всему Копенгагену баррикады, над которыми развевались датские, американские, английские и русские флаги.
Немцы объявили в Копенгагене осадное положение. В немецком штабе в Отеле Данглетэр доктор Вернер Бест в исступлении визжал:
— Теперь это копенгагенское быдло почувствует у меня кнут!
Всеобщая забастовка была подавлена, но Сопротивле­ние не прекращало своей деятельности.
19-ое СЕНТЯБРЯ 1944 ГОДА.
Немцы арестовали всю датскую полицию за неспособ­ность справиться с народом и за их открытые симпатии к действиям, направленным против оккупационных вла­стей. Сопротивление организовало смелое нападение на здание немецкого архива и уничтожило его. Было органи­зовано изготовление легкого оружия, мужчины переправ­лялись в Швецию, где они вступали в датскую освободи­тельную армию, беспощадно расправлялись с полицаями и с прочими изменниками.
В ответ на это полицаи и гестапо расстреливали без разбора направо и налево.
Затем из Германии хлынул через границу поток бе­женцев. Это были немцы, спасавшиеся от бомбежек, они наводнили страну и распоряжались всем, как у себя дома. Датчане презрительно поворачивали к ним спины.
В апреле 1945 года понеслись всевозможные слухи.
4-го МАЯ 1945 ГОДА.
— Мама, папочка! Война кончилась! Война кончилась!

Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;


dommodels.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная