Харуки Мураками Крыса #4 Харуки мураками дэнс, дэнс, дэнс март 1983 г. Мне часто снится отель “Дельфин” - 38
Учебные материалы


Харуки Мураками Крыса #4 Харуки мураками дэнс, дэнс, дэнс март 1983 г. Мне часто снится отель “Дельфин” - 38




Мужчина поглядел на меня, потом на Юки, потом опять на меня, затем чуть склонил голову вбок – и широко улыбнулся:
– Hello, – произнес он негромко. И, перейдя на японский, добавил: – Коннитива.
И пожал нам руки – сперва Юки, потом мне. Не очень сильно.
– Проходите, пожалуйста, – сказал он на отличном японском.
Он провел нас в просторную гостиную, усадил на огромный диван, достал из холодильника две банки гавайского пива "Примо" и банку колы, водрузил на поднос со стаканами и принес нам. Мы принялись за пиво, а Юки к своей коле даже не притронулась. Он подошел к проигрывателю, убавил громкость Вивальди и снова сел. Не знаю, почему, но комната вдруг напомнила мне обстановку в рассказах Сомерсета Моэма. Огромные окна, вентилятор под потолком, на стенах – побрякушки со всей Полинезии…
– Она сейчас пленку проявляет, закончит минут через десять, – сказал мужчина. – Вы уж подождите немного. Меня зовут Дик. Дик Норт. Мы тут вместе живем, она и я.
– Очень рад, – ответил я. Юки молчала, уставившись на далекий пейзаж за окном. Туда, где меж деревьев ярко синело море. У самого горизонта в небе зависло одинокое облако, похожее на череп гигантского питекантропа. Оно никуда не двигалось – и, похоже, двигаться не собиралось. Видно, слишком уж твердолобый оказался питекантроп. Время вылизало его череп добела и до угрюмой отчетливости отшлифовало надбровные дуги. И теперь на фоне этого черепа порхали туда-сюда стайки желтоклювых. Концерт Вивальди закончился, Дик Норт вернул на место иглу, одной рукой снял пластинку, сунул в конверт и поставил на полку.
– Отличный у вас японский, – сказал я, поскольку разговаривать все равно было не о чем.
Дик Норт кивнул, слегка поднял одну бровь, закрыл на секунду глаза и опять улыбнулся.
– Я очень долго жил в Японии, – сказал он наконец. На вопросы он отвечал не сразу. – Десять лет. Впервые приехал во время войны… Вьетнамской войны. Мне там очень понравилось, и когда война закончилась, я поступил в японский университет. Очень хороший университет. И теперь пишу стихи...
Бинго, подумал я. Не очень молодой, не ахти какой красавец – но пишет стихи; тут Юки попала в точку.
– ...А также перевожу на английский хайку и танка, – добавил он. – Очень непростая работа, уверяю вас.
– Представляю, – кивнул я.
Он опять широко улыбнулся и спросил, не хочу ли я еще пива. Можно, ответил я. Он принес еще две банки. С поразительной легкостью откупорив единственной рукой свою, он наполнил стакан и сделал большой глоток. Затем поставил стакан на стол и, покачав головой, уперся строгим взглядом в плакат Уорхола на стене перед нами.
– Странная штука, – произнес он задумчиво. – На свете не бывает одноруких поэтов. Почему?.. Однорукие художники есть. Однорукие пианисты – и те иногда встречаются. Когда-то, помню, даже бейсболист однорукий был. Почему же история не знает одноруких поэтов? Ведь чтобы стихи писать, совсем не важно – одна у тебя рука или три…
В общем, конечно, так, согласился я мысленно. Где-где, а в стихосложении количество рук – вопрос совершенно не принципиальный.
– Вот вы можете вспомнить хоть одного однорукого поэта? – спросил у меня Дик Норт.
Я покачал головой. Хотя, если честно, в стихах я не смыслю почти ничего, и даже двуруких поэтов вспомнил бы не больше десятка.
– Одноруких сёрферов я знаю несколько, – продолжал он. – С парусом ногой управляются. Я и сам немного умею...
Юки вдруг встала и принялась рассеянно шататься по комнате. Остановившись у полки с пластинками, она почитала названия, но, видно, не нашла ничего интересного – и тут же скорчила рожицу из серии “ужасно дурацкая чушь”. После того, как музыка смолкла, комнату затопила сонная тишина. За окном то и дело взревывала газонокосилка. Кто-то громко кого-то звал. Позвякивали на ветру колокольчики. Пели птицы. Но тишина поглощала всё. Какие бы звуки ни рождались – она сглатывала их подчистую. Словно тысячи невидимых молчунов, вооружившись бесшумными пылесосами, собирали по всей округе звуки, как грязь или пыль. Где б ни возник хоть малейший шум – они тут же набрасывались на него и всасывали всё до последнего отголоска.
– Тихо тут у вас... – заметил я.
Дик Норт кивнул, потом многозначительно посмотрел на свою единственную ладонь – и снова кивнул.
– Да. Очень тихо. И это – самое важное. Для таких людей, как мы с Амэ, тишина для работы просто необходима. Мы оба не переносим, когда вокруг… hustle-bustle? Ну, всякий шум-гам. Когда слишком оживленно, все само из рук валится. Как вам здесь? Согласитесь, Гонолулу – очень шумный город...
Я вовсе не находил, что Гонолулу очень уж шумный город, но затягивать разговор не хотелось, и я сделал вид, что согласен. Юки, судя по физиономии, разглядывала очередную “дурацкую чушь” за окном.
– Кауаи – вот там действительно хорошо. Тихо, людей почти нет. На самом деле, я бы хотел жить на Кауаи. Но только не здесь, на Оаху. Туристический центр, что с него взять: слишком много машин, преступность высокая... Здесь я – только из-за работы Амэ. По два-три раза в неделю приходится в Гонолулу выбираться. За материалами. Ей для съемки постоянно материалы нужны. Ну и, конечно, отсюда, с Оаху, связь легче поддерживать, встречаться с людьми. Она сейчас много разного народу снимает – тех, кто обычной жизнью живет. Рыбаков, садоводов, крестьян, поваров, дорожных рабочих, торговцев рыбой, кого угодно... Она замечательный фотохудожник. Ее работы – талант в чистом виде.
Хотя мне никогда не доводилось пристально разглядывать работы Амэ, на всякий случай я опять согласился. Юки подозрительно засопела.
Он спросил, какой работой я занимаюсь.
Заказной писатель, ответил я.
Моя работа, похоже, его заинтересовала. Видно, решил, что мы – братья по духу, связанные общей профессией. И поинтересовался, что именно я пишу.
Что угодно, сказал я. Что закажут – то и пишу. Примерно как разгребать сугробы в пургу.
– Разгребать сугробы... – повторил он и, состроив серьезную мину, надолго задумался. Будто не очень хорошо понял то, что услышал. Я уже колебался, не рассказать ли ему подробнее о том, как разгребают сугробы, но тут в комнату вошла Амэ, и наш разговор закончился.
* * *
Одета Амэ была очень просто: полотняная рубаха с короткими рукавами, потертые белые шорты. На лице никакой косметики, волосы – в таком беспорядке, будто она только что проснулась. И тем не менее, она смотрелась дьявольски привлекательно. Аристократическая надменность, которую я подметил еще в ресторане отеля на Хоккайдо, по-прежнему проступала в каждом ее движении. Едва она вошла в комнату, все мгновенно почувствовали, насколько ее жизнь отличается от прозябания остальных. Ей не нужно было ничего объяснять или показывать: разница была понятна с первого взгляда.
Ни слова не говоря, она подошла к Юки, запустила пальцы ей в волосы, долго трепала их, пока совсем не разлохматила, а потом прижалась носом к ее виску. Юки не выказала большого интереса, хотя особо и не сопротивлялась. Лишь когда все закончилось, тряхнула головой пару раз, восстанавливая прическу. И уперлась бесстрастным взглядом в цветочную вазу на стеллаже. И все же бесстрастность еебыла совсем иной, нежели унылое безразличие, с которым она озиралась в доме отца. Сейчас, несмотря ни на что, в ней сквозило нечто искреннее и живое. Определенно, мать и дочь вели между собой некий бессловесный диалог, не понятный никому, кроме них самих.
Амэ и Юки. Дождь и снег. И в самом деле, странно, подумал я снова. Ну, в самом деле, что это за имена? Прав Хираку Макимура, прогноз погоды какой-то. Родись у них еще один ребенок – интересно, как бы его назвали?
Амэ и Юки не сказали друг другу ни слова. Ни “здравствуй”, ни “как поживаешь”. Просто – мать взъерошила волосы дочери, ткнулась ей носом в висок и всё. Затем подошла ко мне, уселась рядом на диван, достала из кармана пачку “сэлема”, вытянула сигарету и прикурила от картонной спички. Поэт принес откуда-то пепельницу и элегантно, почти неслышно поставил на стол. Будто вставил красивую метафору в нужную строчку стихотворения. Амэ бросила туда спичку, выдула струйку дыма и шмыгнула носом.
– Простите. Никак от работы оторваться не могла, – сказала она. – Характер у меня такой: не могу останавливаться на середине. Потом захочешь продолжить – ничего не получается...
Поэт принес Амэ стакан, одной рукой ловко откупорил банку и налил ей пива. Несколько секунд она наблюдала, как оседает пена, после чего залпом выпила полстакана.
– Ну, и сколько вы собираетесь пробыть на Гавайях? – спросила она меня.
– Трудно сказать, – ответил я. – Я пока ничего не планировал. Но, наверное, с неделю. Я ведь сейчас в отпуске. Скоро в Японию возвращаться – и опять за работу...
– Побыли бы подольше. Здесь ведь так хорошо!
– Да, конечно... Здесь хорошо, – пробормотал я в ответ. Черт знает что. Похоже, она меня совершенно не слушала.
– Вы уже ели? – спросила она.
– В дороге сэндвич перехватил, – ответил я.
– А у нас что сегодня с обедом? – спросила она поэта.
– Насколько я помню, ровно час назад мы ели спагетти, – медленно и очень мягко ответил тот. – Час назад было двенадцать пятнадцать. Нормальные люди называют это обедом... Как правило.
– В самом деле? – рассеянно спросила Амэ.
– В самом деле, – кивнул поэт. И, повернувшись ко мне, улыбнулся. – Она за работой совсем от реальности отключается. Когда ела в последний раз, где что делала – всё забывает начисто. Память в чистый лист бумаги превращается. Нечеловеческая самоотдача...
Про себя я подумал, что это, пожалуй, уже не самоотдача, а пример прогрессирующей шизофрении – но, разумеется, вслух ничего не сказал. Просто сидел на диване, молчал и вежливо улыбался.
Довольно долго Амэ отсутствующим взглядом буравила стакан с пивом, потом словно о чем-то вспомнила, взяла стакан и отхлебнула глоток.
– Знаешь, может, мы и обедали, только опять есть хочется. Я ведь сегодня даже не завтракала! – сказала она.
– Послушай. Я понимаю, что все время ворчу, но... Если вспомнить реальные факты, сегодня в семь тридцать утра ты съела огромный тост, грейпфрут и йогурт, – терпеливо объяснил ей Дик Норт. – А потом сказала: “Объедение!” И еще сказала: “Вкусный завтрак – отдельный праздник в жизни”.
– Ах, да... Что-то было такое, – сказала Амэ, почесывая кончик носа. И задумалась, все так же рассеянно глядя в пространство перед собой. Прямо как в фильме Хичкока, подумал я. Чем дальше, тем меньше понимаешь, что правда, что нет. И все сложнее отличить нормального человека от сумасшедшего.
– Ну, в общем, у меня все равно в желудке пусто, – сказала Амэ. – Ты же не будешь возражать, если я еще раз поем?
– Конечно, не буду, – рассмеялся поэт. – Это ведь твой желудок, не мой. Хочешь есть – ешь себе сколько влезет. Даже очень хорошо, когда есть аппетит. У тебя же всегда так. Когда работа получается, сразу есть хочешь. Давай, я сделаю тебе сэндвич.
– Спасибо. Ну, тогда и пива еще принеси, хорошо?
– Certainly[56.Здесь: Непременно (англ.)], – ответил он и скрылся в кухне.
– Вы уже ели? – опять спросила она меня.
– В дороге сэндвич перехватил, – повторил я.
– А Юки?
– Не хочу, – просто сказала Юки.
– Мы с Диком в Токио познакомились, – произнесла Амэ, закидывая ногу на ногу и глядя на меня в упор. Хотя мне все равно показалось, будто она рассказывает это для Юки. – Он-то и предложил мне поехать с ним в Катманду. Сказал, что там ко мне обязательно придет вдохновение. В Катманду и правда было замечательно. А руку Дик на войне потерял, во Вьетнаме. Подорвался на мине. Такая мина специальная, “Баунсинг Бетти”[57.“Попрыгунья Бетти” (англ.)]. Наступишь на нее, а она прыг – и прямо в воздухе взрывается. Бабам-м! Кто-то рядом наступил, а он руку потерял. Он – поэт. Слышали, какой у него отличный японский? Мы сперва в Катманду пожили, а потом на Гавайи перебрались. После Катманду так хотелось куда-нибудь, где жарко! Вот Дик и нашел здесь дом. Это коттедж его друга. А в ванной для гостей у нас фотолаборатория. Замечательное место!
Будто высказав все, что считала нужным, Амэ глубоко вздохнула, потянулась всем телом и погрузилась в молчание. Послеобеденная тишина сгустилась; яркий солнечный свет за окном, точно плотная пыль, расплывался повсюду как ему заблагорассудится. Череп питекантропа все белел над горизонтом, не сдвинувшись ни на дюйм. И выглядел все так же твердолобо. Сигарета, к которой Амэ больше не прикоснулась, истлела до самого фильтра.
Интересно, как Дик Норт делает сэндвичи одной рукой, попытался представить я. Как, например, режет хлеб? В правой руке – нож. Это ясно, без вариантов. Но чем он тогда придерживает хлеб? Ногой? Непонятно. Может, если двигать ножом в правильном ритме, хлеб разрежется и без упора? Но почему он все-таки не пользуется протезом?
* * *
Чуть погодя поэт принес блюдо с сэндвичами, сервированное, как в первоклассном ресторане. Сэндвичи с огурцами и ветчиной были нарезаны “по-британски” – небольшими дольками, в каждый воткнута оливка. Всё выглядело очень аппетитно. “Как же он это резал?” – ломал голову я. Дик Норт откупорил еще пива и разлил по стаканам.
– Спасибо, Дик, – сказала Амэ и повернулась ко мне: – Он прекрасно готовит.
– Если бы устроили конкурс на лучшего однорукого повара, я бы там всех победил! – подмигнул мне поэт.
– Да вы попробуйте, – предложила Амэ. И я попробовал. Действительно, отличные сэндвичи. Словно очень качественные стихи. Свежайший материал, безупречная подача, отточенная фонетика.
– Просто объеденье, – похвалил я искренне, все же не сообразив, как он режет хлеб. Подмывало спросить – но спрашивать такое, конечно же, не годилось.
Дик Норт определенно был человеком действия. Покуда Амэ уничтожала сэндвичи, он снова сходил на кухню и успел приготовить всем кофе. Отменный кофе, что и говорить.
– Слушайте, а вы... – спросила Амэ, – Вы, когда с Юки вдвоем... вам нормально?
Я не понял вопроса:
– Что значит – “нормально”?
– Ну, я о музыке, разумеется. Весь это рок, вы же понимаете. Неужели вас это не сводит с ума?
– Да нет... Не сводит, – ответил я.
– У меня, когда это слушаю, голова просто на части раскалывается! И полминуты не выдерживаю, хоть уши затыкай. То есть, когда сама Юки рядом – никаких проблем. Но ее музыка – это просто какой-то кошмар! – сказала она и с силой потерла виски. – Я ведь слушаю только очень определенную музыку. Барокко. Какой-нибудь мягкий джаз. Или этническое что-нибудь. Чтобы душа успокаивалась. Вот это я люблю. И стихи люблю такие же. Гармония и покой...
Она снова взяла пачку “сэлема”, закурила и положила сигарету на край пепельницы. Эта тоже сгорит дотла, подумал я. Так оно и вышло. Просто странно, как она до сих пор не спалила весь дом... Похоже, я начинал понимать слова Хираку Макимуры о том, что существование с Амэ “сожрало” его жизнь и способности. Эта женщина – не из тех, кто дарит себя. Вовсе наоборот. Она строит свою жизнь, забирая понемногу у других. Окружающие просто не могут не отдавать ей хоть что-нибудь. Ибо у нее талант от Бога, а это – мощнейший насос для поглощения всего чужого. И поступать так с людьми она считает своим естественным правом. Гармония и покой...Чтобы дарить ей это, люди отрывают от себя только что не собственные руки-ноги.
“Но я-то здесь при чем?!” – хотелось закричать мне. Я здесь – лишь потому, что у меня неожиданный отпуск. И всё! Закончится отпуск, я вернусь разгребать сугробы дальше, и эта нелепая ситуация разрешится сама собой. Но главное – мне совершенно нечего вам отдать. Даже будь у меня чем поделиться – сейчас это здорово пригодилось бы мне самому. А сюда, в вашу теплую компанию, меня забросил каприз судьбы... Очень хотелось встать и заявить это во всеуслышание. Но не было смысла. Никто и слушать бы меня не стал. Для этой гиперсемейки я – очередной “дальний родственник”, и права голоса мне пока не дали.


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;


dommodels.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная