Начинал плавно и неспешно, он вдруг вставлял резкий, как удар, эпизод, что придавало повествованию динамичность, которой так не хватало предшественникам
Учебные материалы


Начинал плавно и неспешно, он вдруг вставлял резкий, как удар, эпизод, что придавало повествованию динамичность, которой так не хватало предшественникам



Начинал плавно и неспешно, он вдруг вставлял резкий, как удар, эпизод, что придавало повествованию динамичность, которой так не хватало предшественникам.

В этом Дюма следовал важнейшему романтическому рецепту, согласно которому все в произведении обязано подчиняться «энергии во всех её проявлениях», как сказал об этом Стендаль.
В идеале проза должна была приближаться к театральному действию, историческая – в особенности. Недаром слова «театр», «драма», «трагедия» не устают слетать с пера тогдашних историков. Их мало заботит выяснение истинных пружин событий. Главное – живописное изображение жизни, как утверждал один из корифеев романтической историографии Тьерри, для которого все, о чем он писал, «распылялось на факты частной жизни», «абсолютно не имело обобщенного характера». А посему в прошлом правят миром уже не промысел Божий, не династические интересы, а воля и прихоти частных людей. Движитель всех событий, как определяет его Стендаль в трактате «Расин и Шекспир», этом катехизисе романтического миропонимания, – «великий человек в борьбе с окружающей посредственностью, стремящейся раздавить его».
Однако, воспользовавшись уроками романтической литературы, Дюма и не думает слепо служить ей до гроба. Особенно это видно из сравнения героев его зрелой прозы с персонажами других авторов-романтиков. Вот, например, Мериме измышляет письмо пятнадцатилетней девицы, которая просит «сочинить очень мрачный, очень ужасный романчик со множеством преступлений и с любовью а ла Лорд Байрон..., чтобы все это плохо кончилось, и чтобы героиню постиг плохой конец». Здесь не без иронии дается рецепт образцовой модной книжки начала 1830-х годов.
И действительно, как утверждал один из первых наставников Дюма в писательском ремесле Шарль Нодье, «идеал романтических поэтов – в несчастьях рода человеческого». И добавлял, что современная литература тяготеет к кошмару и вампирам, и если верно, что она – выражение века, «то литература этого века способна привести нас лишь к могилам».
Поэтому-то излюбленным персонажем той поры становится так называемый «бледный герой» во всех его проявлениях. Он – страдалец либо мститель, а подчас и то и другое вместе. Таковые имеются и у Дюма: граф де Монте-Кристо, Жозеф Бальзамо и, конечно же, Антони из одноименной пьесы, который, собственно, и ввел романтичную бледность в повседневный обиход, как атрибут моды. И достоинства, и недостатки таких персонажей исходят из одного корня – всегдашнего крайнего напряжения чувств, чрезвычайной восприимчивости и раздражительности. Нет такого явления, переживания или даже абстрактной идеи, на которую они бы не отозвались всеми фибрами души: «Меланхолия, страсти, мизантропия, эгоизм, метафизика, презрение, ужас – он во все вчувствовался и все заставлял перечувствовать», – так Дюма хвалит исполнителя заглавной роли в «Антони» Бокажа, но то же он мог бы сказать и о многих собственных героях. Все в них хорошо, да вот беда: рядом с ними остальные персонажи блекнут.

Конечно, можно уравновесить сюжет, дав им в противники столь же могучего в проявлении своих страстей злодея.


Такой конфликт уже близок к одной из формул авантюрного романа, «роскошные» свойства натуры злодея весьма подстегивают читательский интерес. Противники выглядят равными, словно участвуют в спортивном состязании. Но такого рода конфликт не способен обнять все многообразие сюжетов. Переходящие из книги в книгу антагонисты, не меняясь, выцветают, будто стертые копии прежних ярких образцов. Посему Дюма старается не злоупотреблять этим приемом. Тем более, что литература и театр предшествовавшего века изобилуют подобными фигурами, к тому же изрекавшими длиннейшие нравоучительные сентенции о пороке и добродетели. Да и сами романтики не всегда могли уберечься от этой напасти.
Как противоядие от морализирующих злодеев, в их арсенале появился злодей-циник. Этот типаж особенно полюбился Мериме. В своих пьесах для чтения он настолько преувеличивает «истинно романтические» свойства героев, что они подчас превращаются в пародии на самих себя. Здесь была немалая доля самоиронии, к примеру, в наделавшем довольно шума «Семействе Карвахаль» отец пытается соблазнить собственную дочь, а автор так комментирует свой замысел: «Я посодействовал просвещению публики своей пьесой, произведением нравственным, если таковые существуют, и навеянным частым общением с начальниками канцелярий и их супругами. Там можно увидеть папашу, который, не найдя возможности иначе побудить мадемуазель свою дочь оставить всякие попытки к сопротивлению, пичкает ее шпанскою мушкой». А последняя реплика пьесы выглядит откровенной издевкой уже и над читателями, вкусу которых эта вещь призвана соответствовать: «Таков финал этой комедии и семейства Карвахаль: отец заколот кинжалом, дочь его съедят волки; да простятся автору его прегрешения».
Но Дюма поступает гораздо осмотрительнее. Если он решается шокировать зрителей, выводя в драмах симпатичных циников (особенно в «Нельской башне»), то в прозе он куда осторожнее. Да существуют и цензурные запреты. Во Франции 50-х годов на подмостки не допускается даже Шекспир, как «оскорбляющий нравственность и покушающийся на устои общества и семьи». Но главное, Дюма предназначает свои романы-фельетоны для семейного чтения. Ему важно не отпугнуть добродетельных матрон, пекущихся о благонравии своего потомства.
И он приглушает остроумие, воздерживается от нагнетания ужасов, дабы не раздражать и не наскучить.

Зато он вносит в свои романы мощную струю веселья, будто назло неизбывной серьезности «бледных» героев.

У него действует множество забавных добряков, чья жизнерадостность никак не гармонирует с мрачным аристократизмом романтиков.

Да и самые возвышенные его персонажи не чужды житейских забот и вполне земных помыслов.

Если писатель-романтик, по словам Стендаля, вправе утверждать: «Я и человек, которому не нравится Рафаэль – два существа разной породы, между нами не может быть ничего общего», то Дюма не пылает таким уж негодованием против обывателей, помышляющих только о курсе ренты. У него эти персонажи, не хватающие звезд с неба (которым, впрочем, автор иногда не отказывает в нескольких мгновениях энтузиастического восторга или самоотверженности), вполне достойны занять место рядом с титанами духа.
«Все сущее принадлежит поэту, – утверждает он. – Короли и свободные граждане для него равны и в руке его, как в руке Бога, весят совершенно одинаково». Вот тут-то и проявляется особый, если можно так выразиться, реалистичный романтизм, который делает Дюма уникальным писателем, не похожим ни на кого из современников. Сам романист в творчестве каждого пишущего находит три периода: первый, когда воображение властвует над рассудком, второй, когда они уравновешены, и третий, когда рассудок управляет воображением. При этом Дюма дает понять, что сам он в этом качестве полной зрелости пребывает чуть не с первых шагов.
Может так и было... Стоит, например, посмотреть, как он обычно относится ко всяческим чудесам. Сколько зловещих призраков в «Графе Монте-Кристо», как сгущается покров таинственности, кажется, над персонажами тяготеют некие иррациональные силы... Роман развивается вроде бы строго по канонам «демонического» жанра. Но внезапно несколькими фразами автор вносит ясность и мистический морок тает, и перед нами прообраз детективного романа, где все хитросплетения сюжета имеют умопостигаемую форму.
Но гораздо отчетливее жизнерадостный рационализм Дюма проявился в самом известном из его творений: в трилогии о мушкетерах. Это в некотором смысле загадочное произведение. Совсем не просто объяснить, почему оно сохраняет власть над читателями от его детства до старости. Что нам до искателей удачи XVII века? Отчего современные, гораздо более искусные мастера интриги не потеснили «Трех мушкетеров»? Не стараясь исчерпывающе ответить на эти вопросы, поделюсь все же некоторыми соображениями на сей предмет.
Прежде всего, это одно из самых правдивых произведений о том, чего никогда не было. Не роман, а какое-то увлекательное маскарадное зрелище в прозе. Дюма отлично чувствует атмосферу XVII века, его быт и нравы, – однако все события в действительности происходили не так. Даже так называемые исторические персонажи: д'Артаньян (по свидетельству приписываемых ему «Мемуаров»), Ришелье и особенно Людовик XIII были вовсе не теми людьми, что так рельефно и правдоподобно изобразил романист. Впоследствии историкам пришлось потратить немало сил, чтобы разрушить крепко засевший в нас образ безвольного, завистливого и истеричного монарха, каким никогда не был Людовик XIII, силой духа и вежливой, но непреклонной твердостью решений не уступавший своему сыну, прославленному «Королю-Солнцу», а подчас и превосходящий его.
Но главное, кодекс чести, который пронизывает все помыслы главных героев, имеет лишь формальное отношение к описываемому в книге времени. Зато самое непосредственное – к эпохе Великой революции и империи.
Объясню. Попытки мыслящих людей эпохи найти ответ на казавшиеся неразрешимыми вопросы, поднятые этой революцией (о «великой цели» и средствах ее достижения, о «гении и злодействе» и т. п.) породили то особое умонастроение и состояние духа, которое в России потом назвали интеллигентностью. В сущности, именно ею проникнут весь этот авантюрный роман и кодекс поведения, которым руководствуются люди, одетые в костюмы семнадцатого столетия.
Притом троица мушкетеров обладает характерами, в которых ощущается отменная психологическая достоверность. Но кто же прототипы? Прежде всего хорошо знакомые Дюма три поколения деятелей революции и империи, сформировавшиеся в разные их этапы.
Атос – тип военного-патриота первых лет после падения Бастилии. Пылкий, аскетичный, все подчиняющий единой цели, честный до жестокости. Идеальная жертва ловких политиков или интриганов. При его прямолинейности им легко управлять, используя в целях, чуждых его принципам, его непреклонность убеждений и безупречную честность. Что и делают сначала миледи, потом Арамис и, наконец, сам д'Артаньян (в «Двадцати годах спустя»).
Портос – дитя послереволюционного безвременья. Бравый служака, не забывающий о себе, веселый, еще помнящий о своем бурном юношеском идеализме, способный на великодушные порывы, но быстро остывающий: земные заботы берут свое.
Наконец, Арамис. Образчик смельчака-карьериста, порожденного империей. Именно с таким типом поведения связано то, что во Франции с легкой руки Дюма называют мушкетерством, а в России гусарством.
Наполеоновский идеал карьеры – беззаветная храбрость во имя продвижения по службе. Маршальский жезл в ранце каждого рядового (именно его добивается всю жизнь д'Артаньян). Это катехизис образцового подданного империи. Но при таком служении единой цели у решительных, отважных по натуре и профессии людей рождается особого рода тоска, ностальгия по былой раскрепощенности всех чувств во времена борьбы за свободу Республики. Она часто прорывается наружу в отчаянно смелых выходках, в риске, которому они готовы подвергнуть жизнь, состояние... но не карьеру. Этакое расчетливое безрассудство, хождение по лезвию ножа, способное вызвать у тех, от кого зависят судьба и новый чин, не более чем гримасу гнева или недовольное молчание. Ведь тут невозможно увидеть «нормальные признаки» нарушения устава, присяги или приличий. Таков Арамис – циник с привычками, инстинктами и манерами благородного героя.
Такого рода психологические типы, разумеется, легко отыскать в любой эпохе. Но их сочетание в трилогии очень характерно и восстанавливает эмоциональную атмосферу вполне конкретных времен. Именно это придает персонажам «Мушкетеров» – как и многих других романов Дюма – необычайную достоверность. Вопреки экзотической пышности костюмов и стиля они словно бы списаны с живых людей. Известно высказывание автора о том, что для него исторический персонаж или событие – лишь гвоздь, на который он вешает свою картину, предлог для работы воображения. Но секрет-то в том, что картина обычно бывает писана с натуры. К тому же человек революционный и послереволюционной поры – идеальный прототип авантюрного героя. Дитя великих потрясений, он не укоренен в повседневности, неизменно готов к переменам судьбы, способен держать ответ за свои поступки...
А что же д'Артаньян? И почему первая книга трилогии названа «Три мушкетера», когда их – четыре? Потому что он – герой другого времени, чужак, «посторонний». По складу натуры скорее всего это – современник автора и в какой-то мере его двойник. И в его душе, душе истового романтика, на первых страницах уподобленного Дон Кихоту, постепенно от главы к главе рассудок берет верх над воображением. Сначала он равняется на Атоса. Затем у него возникает искушение пожить бездумно, как Портос. Под конец из него не выходит подобия Арамиса – ибо он, гость из другой эпохи, уже догадывается, чем кончают циники. Д'Артаньян гибнет, завершив бесполезной победой свою погоню за пресловутым маршальским жезлом – невольная или вольная пародия на «наполеоновскую идею», кружившую головы многим – от стендалевского Жюльена Сореля до Раскольникова. Все это делает трилогию эпитафией романтизму как образу мысли и поведения, не выдержавшему схватки со своей эпохой...
Так на примере одного романа можно увидеть, сколь все непросто в искусстве этого, как кажется, незамысловатого писателя. Он очень многое понимал... И однако при всей своей затаенной мудрости, при всем природном и напускном ироническом рационализме до последних дней хранил в себе восторженную тягу к чудесам человеческого таланта и хитросплетениям Большой Истории. Его романы немало сделали, чтобы история перестала восприниматься, как некое священнодействие таинственной кучки сильных мира сего. А его отчеты о путешествиях, появлявшиеся на многих языках, помогали людям лучше узнать ближних и дальних соседей и освободиться от некоторых предрассудков и суеверий на их счет. Он мечтал о прекращении войн. О земле, на которой мирно уживаются традиции разных культур.
А на земле Франции Дюма хотел бы видеть гармонию и мир среди тех, кто творит ее искусство и литературу. Была у него мечта о чудесном замке, где бы на время обосновывались талантливые, но не очень обеспеченные литераторы, чтобы в гостях у него, хлебосола и великого кулинара, поработать и осчастливить новыми шедеврами отечественную словесность. Малый прообраз такого замка, окрещенный «Монте-Кристо», он даже смог построить. Увы, туда нахлынули беззастенчивые пройдохи, выдававшие себя за непризнанных гениев, нагло жили там месяцами за счет деликатного хозяина, а он все не решался их прогнать. Замок пришлось продать за долги.
Так и не удалось французскому мечтателю облагодетельствовать ни творцов отечественной словесности, ни сограждан (он баллотировался в Сенат, но провалился), ни хотя бы попасть в число «сорока бессмертных» – членов Академии. Остались лишь пьесы, романы, очерки и воспоминания. Но они-то и доставили ему славу, благодарность современников и потомков.
Коллекция романов, предлагаемая читателю М. П. «Свет-2», призвана дать наиболее полное представление о прозаическом наследии Александра Дюма-отца. Общеизвестна лишь небольшая часть его («Три мушкетера», их продолжения «Двадцать лет спустя» и «Виконт де Бражелон», а также «Две Дианы», «Сорок пять», «Асканио», «Жозеф Бальзамо» и т. п.).
Но в основном здесь будут опубликованы мало распространенные у нас произведения романиста и те, что никогда не появлялись на русском языке. При этом особое внимание уделено качеству, точности и художественным достоинствам переводов. Вот почему составители не воспользовались ни дореволюционными переводами, ни теми, что вышли в свет в первой трети нашего века. Во времена их создания перевод не считался серьёзным литературным трудом. По большей части за него брались люди, может быть, и образованные, но не настолько одаренные, чтобы проявить себя в других, более престижных областях интеллектуальной деятельности. Встречались среди тогдашних переводчиков и такие, кто, не вполне владея языком оригинала, ничтоже сумняшеся перетолковывали его в меру собственной догадливости и фантазии. Поэтому при отборе ранее выпускавшихся на русском языке книг (даже изданных позднее указанных сроков) составители пришли к заключению, что многие из них не могут быть признаны художественными текстами. Все, что в этом отношении не удовлетворяет современным требованиям, будет вновь переведено квалифицированными специалистами.
Кроме того, все выпускаемые в этой коллекции издания будут иллюстрированы и снабжены подробными комментариями, как правило, нужными при чтении исторических романов, а также краткими предисловиями к каждому тексту. Цель последних – познакомить читателя, если он того пожелает, с условиями и обстоятельствами создания публикуемых произведений и, главное, сообщить необходимые сведения о стране и эпохе, которым посвящен очередной роман, и иную информацию, которую не всегда можно дать в комментарии.
Широта авторских интересов Дюма поистине ошеломляюща, и предлагаемая коллекция стремится вполне её отразить. Чтобы легче было сориентироваться в этом нагромождении стран, эпох и переходящих из романа в роман персонажей, коллекция разделена на серии. С той же целью к каждому тому будет приложен полный список произведений данной серии в их хронологической или тематической последовательности.
Таким образом, мы здесь можем обойтись без пространных перечислений (весь список публикуемых произведений приложен к данному тому) и ограничимся лишь кратким обзором того, что ожидает читателя.
Прежде всего, здесь много книг, посвященных самым выдающимся событиям и ярким деятелям французской истории, начиная со Средневековья и Возрождения. Например, «Галлия и Франция» – увлекательное повествование о ранних временах складывания французской нации. «Пипин Короткий» – о первом короле из династии Каролингов (XIII век), которому удалось благодаря недюжинной силе и храбрости, полководческому дару и необычайному везению одолеть всех соперников и обеспечить своим наследникам французский престол. «Карл Смелый» – о всемогущем герцоге XV века, которого буйный нрав вел от побед к поражениям в долголетней смертельной схватке с прославившимся своей хитростью и умом французским королем Карлом IX. Причём в перипетии этого единоборства была втянута добрая половина Европы. Дворцовые интриги, козни великосветских обольстительниц, жаркие сражения делают эту историю в высшей степени занимательной. Не уступает бравым монархам и Изабелла Баварская, героиня одноименного романа, действие которого протекает в конце XIV – начале XV столетия. Любовные похождения и ратные авантюры дамы-воительницы, фантастически удачливой, щедро одаренной природой и все же не сумевшей избежать трагической гибели, составляют сюжетную основу этой вещи.
К названным произведениям примыкают и повествования о Столетней войне между Францией и Англией, среди которых «Жанна д'Арк» особо интересна тем, с каким искусством автор строит интригу, непринужденно сочетая реальные и легендарные события в жизни Орлеанской Девы. Столь же богата историческими подробностями и остроумными домыслами история об одном из известнейших судебных процессов XVI века, где события разворачиваются в солнечной Гаскони, родине бессмертного д'Артаньяна. Мартен Герр – главный герой, давший имя роману, – будоражил воображение многих писателей и драматургов, а недавно дал повод блеснуть одному из ведущих французских киноактеров Жерару Депардье (в фильме «Возвращение Мартена Герра»), превратившему сюжет о неверной супруге и ловком проходимце в захватывающую психологическую драму.
По прозе Дюма можно почти год за годом проследить всю историю его родины. Так, установление абсолютной королевской власти в конце XVI и первой половине XVII века, сделавшее Францию из собрания непокорных провинций единой страной с современными географическими очертаниями и общей культурой, отражено в цикле, названном «Великие люди в халате», где фигурируют Генрих IV, кардинал Ришелье и Людовик XIII. Такой выбор главных персонажей свидетельствует о том, что Дюма очень волновало, каким образом личные, глубоко интимные свойства человека, волею судеб оказавшегося на вершине власти, влияют на течение истории. Возможно, именно потому к великим французам присоединен Юлий Цезарь, первый римский император, чей склад характера столь многое обусловил в том, как сложилась дальнейшая судьба древнеримской империи.
Не забывает автор и более близкое время, в частности, XVIII век с его волнующими контрастами между изысканностью придворного обихода, великосветских нравов и мощными страстями, укрытыми под маской безукоризненных манер. В этом смысле примечательны, к примеру, «Записки слепой», где главная героиня – маркиза Дюдеффан. Дама с бурной биографией жрицы любви и хозяйки литературного салона, посещаемого лучшими умами Франции (там бывали Дидро, Гольбах, Вольтер), представляется воплощением блеска и утонченности своего века. Дюма восхищен этой женщиной, ослепшей на закате столь насыщенной жизни и тем не менее отважившейся на страстный эпистолярный роман с английским философом, бывшим на два десятка лет её моложе, и в конце концов покорившей его сердце.
Современник двух революций, Дюма, естественно, не может не питать художественного пристрастия к изображению катаклизмов, которые обрушились на страну после падения Бастилии. Этому посвящены, среди прочих, такие романы, как «Искушение» и «Дочь маркизы», где повествуется о Терроре и действуют такие исторические фигуры, как Дантон и узница превращенного в тюрьму бывшего монастыря кармелиток Жозефина Богарне, которой затем суждено стать женой Бонапарта.
А в «Волчицах из Машекуля» Дюма в некотором роде бросает перчатку Бальзаку, ибо эта книга повествует о восстании в Вандее, которому посвящены бальзаковские «Шуаны» – один из ставших хрестоматийными ранних образцов приключенческого романа. Но если там наш писатель оспаривает лавры одного, хоть и очень знаменитого современника, то в таких вещах, как «Наполеон Бонапарт» или «Консьянс Блаженный», он обращается к легенде об императоре, которой посвящены горы книг. Однако читатель убедится, что сын наполеоновского генерала с честью выходит и из этого состязания.
Нередко Дюма пробует силы и в иной повествовательной манере, например, создавая романы с коллизиями в духе жестокой мелодрамы («Сын каторжника»), рисуя картины столичной жизни в стиле распространенного тогда «физиологического очерка» («Парижские могикане» и его продолжение «Сальватор»), причем здесь он также выказывает мастерство и способность легко справляться с вроде бы не органичной для сея задачей.
Вместе с тем писательские интересы Дюма выходили далеко за пределы родной Франции. В предлагаемой читателю коллекции есть романы из английской жизни, например, «Стюарты», посвященные королевской династии, правившей до английской революции, «Графиня Солсбери», «Робин Гуд в изгнании», являющий собой продолжение старинной народной легенды об отважном лесном воителе; «Воспоминания фаворитки», где повествуется о возлюбленной прославленного адмирала Нельсона леди Гамильтон и о сложном переплетении войны, дипломатии и любви во взаимоотношениях главных персонажей (наши читатели, вероятно, помнят кинофильм «Леди Гамильтон» с Гретой Гарбо в заглавной роли).
Итальянское Возрождение – также одна из излюбленных тем Дюма. Он пишет о гениях и злодеях Италии, о великих живописцах и ваятелях, Рафаэле, Микеланджело и др. (цикл: «Три Мастера»), о знаменитых отравителях и убийцах, извлекавших для себя немалую пользу из человеческого страдания («Ченчи», «Борджиа», «Медичи»). Перед нашими глазами предстают титулованные рыцари кинжала, становящиеся государями и римскими папами, интриганы и прелюбодеи, пекущиеся о нравственном совершенстве своих подданных... Мотивы несовместимости «гения и злодейства» особенно рельефно проступают в «Гвельфах и Гибеллинах», где биография великого Данте оттенена кровавым фоном убийств, предательств и «адских козней» гражданской войны, роковым образом повлиявшей на судьбу создателя «Божественной комедии».
Не забывает Дюма и об иных странах и культурах, например, об античности (ей, в частности, посвящено опубликованное в этом томе произведение и примыкающий к нему по теме роман «Актея», рассказывающий о любви римского императора Нерона к отпущенной на свободу греческой рабыне). Даже история России не прошла мимо внимания писателя, свидетельством чему может служить «Марианна»: «роман из русской жизни».
Вообще Дюма порой с удовольствием отходил от своей знакомой всем манеры и привычных сюжетов. Благодаря этому на свет появлялись «мистические романы», такие как «Адская бездна», «Папаша Разор», «Женитьба папаши Олифуса» или любовная история с привидениями в «Замке Эппштейн», а также – романы о животных (например, «Блек» – книга о злоключениях одной собаки), морские, пиратские («Капитан Поль» и др.), охотничьи (где, как в «Капитане Памфиле» и «Капитане Рино», действие разворачивается на фоне экзотической природы и красочных племенных обрядов жителей Южной и Экваториальной Африки, а также в иных, не менее экзотических местах).
Положенную дань Дюма отдает и традиционным романам нравов, из коих в этой коллекции представлены «Катрин Блюм», «Парижане и провинциалы», «Фернанда» и другие. И, конечно же, надеюсь, мимо читателя не пройдут его мемуары. В них мы знакомимся с колоритным родителем нашего романиста, который в воспоминаниях своего знаменитого сына выглядит гораздо интереснее, нежели в бледноватом переложении Андре Моруа, посвятившего генералу немало страниц в своей монографии «Три Дюма», которая у нас очень известна. Эта книга основана все на тех же мемуарах, но по прихоти автора при их изложении подчас исключены самые, на наш взгляд, увлекательные и остроумные пассажи. Видимо, Моруа, отсекал все, что не согласовывалось с его представлением о самом романисте и его отце-генерале. В «Трех Дюма» оба они выглядят простоватыми добродушными весельчаками, которым улыбнулось счастье в начале жизни и не повезло на закате дней.
«Мои мемуары» Дюма рисуют гораздо более сложные и недюжинные натуры. Не будет лишним упомянуть и о веренице людей, событий, исторических и человеческих драм и забавных приключений, которые пройдут перед глазами их читателя. Например, мы узнаем, как после разгрома наполеоновских армий во французской провинции ожидали грозного нашествия диких «Козаков Платова», никогда ранее не виданных и вчуже внушавших ужас. Дюма с немалым юмором повествует о непременном горшке с бараньим жарким на горячей плите в каждом доме, томящемся в ожидании подхода русской армии, и о том, какие недоразумения случались, когда вместо волосатых чудовищ перед его соотечественниками представали добродушные солдаты и лощеные офицеры, отменно говорящие по-французски... Но лучше воздержаться от подробностей, дабы не предвосхищать удовольствия, которое читатель получит от «Моих мемуаров».
Проза Дюма не имеет себе равных по способности удовлетворять вкусам людей с практически любым кругом интересов. Для одних его романы – источник радостного отдохновения от повседневных забот, другим, особенно тем, кому еще не так много лет, он внушает любовное почтение к прошлому и желание вникнуть поглубже в то, что волновало наших предков. Недаром один из самых уважаемых людей этого столетия, французский ученый Марк Блок, вспоминая о Дюма не где-нибудь, а в конспиративном убежище, где спасался от ищеек гестапо – то есть в условиях, не располагавших к легкомысленности суждений, – писал в своей «Апологии истории»: «Читатели Александра Дюма – это, может быть, будущие историки, которым не хватает только тренировки, приучающей получать более чистое, и... острое удовольствие от подлинности». Но что до подлинности человеческих страстей, азарта и жизнерадостности, здесь с нашим романистом тоже мало кто сравнится.
В заключение несколько слов о романе, предложенном читателю в этом томе.
У Дюма возник замысел изложить в нескольких книгах историю христианской цивилизации «от Адама» до современности. Эта идея овладела его умом вскоре после революции 1848 года. Симптоматично, что схожие помыслы возникли и у представителей европейской интеллигенции после событий 1917-го. Тогда Герберт Уэллс в Англии и Горький в России вынашивали головокружительные планы создания всеобщей истории культуры и цивилизации в форме, доступной неподготовленному читателю. Горький даже направил на это силы и таланты нескольких десятков крупнейших русских литераторов, историков, филологов.
Дюма же не убоялся попытки воплотить подобный замысел единолично. Действие задуманной серии романов он собирался довести до заката европейского Возрождения и торжества абсолютных монархий, покончивших не только со средневековой раздробленностью Европы, но и с остатками языческих обычаев, верований и традиций, несших на себе, среди прочего, следы влияния античной религиозной культуры.
Такой план требовал очень подробного вступления. Оно-то и отлилось в отдельное законченное произведение со своим сюжетом, имеющим несколько «детективный» оттенок (я не стану здесь его касаться, чтобы сохранить тот «эффект неожиданности», на который явно рассчитывает автор).
Завершить столь грандиозное начинание Дюма не удалось.
Здесь несколько причин. Главная – в том, что роман «Исаак Лакедем» был закончен непосредственно перед государственным переворотом 1852 года. За ним последовала жизнь в изгнании, не позволившая автору и его помощникам вести многотрудную работу в библиотеках и архивах, без которой было невозможно собрать материалы для продолжения, где действие охватило бы несколько континентов в их полуторатысячелетней истории. И впоследствии Дюма не решился продолжить свою эпопею: на очереди оказались другие замыслы, менее объемные, что было кстати в изменившихся обстоятельствах. К тому же издания подобного типа печатались небольшими выпусками, и одним из немаловажных условий их успеха была ритмичность и непрерывность появления продолжений. Если же учесть, что бонапартистский переворот покончил с надеждами на демократическое развитие общества и расширение читательской аудитории – а с этим и бывают связаны обширные задачи, подобные той, что пришла в голову Дюма, – становится понятно, почему писатель уже и не пытался связать оборванную нить.
Фундаментальный план рассыпался, превратившись в череду отдельных романов. Следующий, непосредственно примыкающий по времени к «Исааку Лакедему», «Актея» вскоре выйдет из печати.
Итак, это – первая и, пожалуй, чуть ли не единственная попытка дать образ целой культуры, как сказали бы сейчас, в «научно-популярном изложении». Причем Дюма в предлагаемом романе извлек из подобного типа замысла все, что на тот момент можно было извлечь, не впадая в томительные повторы, и предоставил потомкам заботы о дальнейшем усовершенствовании жанра. Справедливости ради надобно заметить, что, двигаясь в том же направлении, они не намного обогнали знаменитого предшественника.
Невиданной сложностью и новизной избранной цели, а также тем, что по столь заманчивой дороге нововведений автор пустился первым, и объясняются некоторые странности этого романа. Читателю не стоит забывать, что перед ним – прежде всего художественное, а уже потом историческое повествование о событиях, происходивших два тысячелетия назад. Поэтому имена подлинные соседствуют с вымышленными, перипетии реальные – с мифическими и легендарными. Кроме того, чуждый излишнего педантства, Дюма употребляет те имена и названия, которые более привычны тому читателю-современнику, на кого рассчитан «Исаак Лакедем». Поэтому, например, древнегреческие боги здесь зачастую носят имена своих древнеримских двойников: Зевс, зовется Юпитером, Гермес – Меркурием и т. п. Кроме того, обращаясь к Священной истории, автор охотно вводит в роман апокрифы и предания, не вошедшие в канонические тексты, как, например, эпизод с Аддой и Александром Македонским.
И еще: передавая речи библейских персонажей, Дюма нередко домысливает их, доводя до уместной, по его мнению, полноты и несколько осовременивая стиль. Впрочем, на французской почве это выглядит гораздо естественнее, нежели на нашей отечественной. Прежде всего, потому, что там не существует французского канонического текста Писания. Католической церковью освящена лишь «Вульгата», – латинский перевод библии. А по-французски, как во времена Дюма, так и поныне в ходу филологические переводы, приближенные к современному, обиходному языку, лишенные архаической патины старинных словоупотреблений и торжественной приподнятости (когда «глас вопиющего» превращается в «голос кричащего в пустыне», читательское восприятие тоже существенно меняется).
Надо к тому же учесть, что европейская традиция изложения библейских текстов скупее на употребление заглавных букв в речи Христа и пророков. Там, к примеру, ни Христос, ни сам Всевышний, упоминая о себе, никогда не скажет: «Я – тот, Кто... » и т. п. Все это позволяет автору вносить в литературный текст большие цитаты из Писания, не нарушая его художественной структуры.
Эти особенности учтены при переводе, который стремится, как того требуют обстоятельства, сохранить, насколько возможно, верность русским каноническим текстам и привычным оборотам из них, вместе с тем максимально приблизив язык романа к европейской культурной традиции, которая для него более органична.
Зингер Юрий.
Источник: http://www.krotov.info/lib_sec/08_z/zin/ger.htm


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;


dommodels.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная