San Atlantic Monthly Press Book - 14
Учебные материалы


San Atlantic Monthly Press Book - 14



bouteille champagne41… но только для вас. Я возьму воды «Витель»». Если мы захотим… будто хоть что-то в Париже в тот канун Нового года – опера, балет, «Фоли-Бержер»42 или пирушки с надуванием шаров в прокуренных boites43 – могло сравниться с часом, проведенным с Гюрджиевым, даже если он совершенно молчит!
«Мы придем, м-р Гюрджиев», – в один голос ответили мы.
Нам пришлось взять два такси, возвращаясь назад на Левый Берег со всеми нашими коробками, чтобы выкроить время для их исследования перед встречей с учителем на Монмартре. Я составила список найденного в моей коробке:
1 косынка из креп-жоржета ручной выделки;
1 коробка с фунтом турецкого лукума;
1 «аккуратно скомпонованная» коробка цукатов;
1 настоящая халва из Смирны;
1 сверток абрикосового теста, тонкого, как пергамент;
1 пакет с фисташками;
1 пакет с изюмом из Коринфа;
1 коробка фиников «Деглет Нур» на веточках;
1 стеклянная банка особого мармелада;
1 небольшая русская хара́ктерная кукла, гармонист;
1 большая кукла казака, соответствующе одетая;
1 нарисованная вручную почтовая открытка, изображающая катание на санях в России;
1 сверток сушеного белого инжира из Смирны;
1 розовая шелковая нижняя юбка с кружевами, каждый стяжек которой сделан вручную («Ты не только должна ее надеть, – сказал мне позднее Гюрджиев в кафе, – но и должна чувствовать изнутри, как ты выглядишь снаружи!»)
Мы прибыли в «Санс-Суси» прежде него. Кафе заполнили платиново-белокурые хористки, все еще ярко накрашенные, отдыхающие после полуночной работы в ближайших boites. За несколько минут до часа ночи убедиться, что мы здесь, в двери заглянул Гюрджиев. Поверх белокурых голов хористок его черные глаза, черные усы, черная каракулевая шапка и теплое пальто с меховым воротником казались в два раза чернее.
Взгляды всех присутствующих в кафе устремились на него, пока он шел к нам как темный султан, излучая удовольствие от того, что мы умудрились завладеть и удержать для него столик в углу. Никто кроме нас не знал, и не мог даже отдаленно представить, что он не спал с рассвета предыдущего дня (тогда уже наступил первый день нового 1937 года), сортировал подарки для почти что полусотни человек, заносил в список их и содержание предназначавшихся им коробок, распределял их с театральной церемонией и замечаниями, соответствующими возрасту, полу и состоянию бытия каждого, затем накормил свою паству – и все это проделывал с помощью скверно пораненной руки и неизменно толстого кошелька. С глубоким вздохом он сел между нами.
«Еще один сволочной год закончился, – сказал он. – Я заслужил отдых. Ведь так, мисс Гордон?»
Она не могла ответить, не раскрыв слишком сильно собственные эмоции. Он пришел к нам отдохнуть, доверяя нашей дисциплинированной компании предоставить то единственное, в чем он теперь нуждался – немного «идиотского отдыха» после его длительных трудов. Он заказал шампанское «Мумм» для нас и «Витель» для себя, наблюдая за тем, как умелые руки официанта отрывают их с интересом, который всегда проявлял к мастерам, выполнявшим свою специфическую работу. Мы рассказали ему, что у нас было время изучить наши рождественские коробки в гостинице, как мы бегали вверх-вниз по лестнице, сравнивая подарки, заполняя полутемные коридоры взволнованным шепотом. «Правда, как маленькие дети», – сказал он одобрительно.
Потягивая «Витель» он внимательно наблюдал за сверкающими хористками; вульгарная энергичность, с которой они поздравляли друг друга, казалось, забавляла его. Потом его внимание снова переключилось на нас. Задумчиво потирая свою перевязанную руку, он начал говорить о шато на Марне, которое он осмотрел, оно сдавалось в наем за сумму около двенадцати тысяч франков в год: подходящее место для встреч с людьми, с которыми он вскоре должен встречаться.
«Такое место, которое у нас есть сейчас, – сказал он, – не подходит. У нас должно быть более надежное место. С этого, возможно, может начаться воплощение в жизнь. Посмотрим, что получится в будущем…» Использованное им «мы» тронуло нас, воспламенив надежду, что мы всегда сможем следовать за ним. Я посмотрела через стол на Венди, говоря глазами: ты можешь осуществить эту мечту для него, легко… эту мечту о более надежном месте... и я неосознанно позволила себе ставший последним акт пылкого стремления облегчить тернистый путь мастера, облегчения не просившего, который, в действительности, умышленно создавал ситуации, избегая его.
«Но вначале, – продолжил Гюрджиев, – нужно уделить внимание одному особому делу». Он показал свою перевязанную руку и сказал о необходимости излечиться, раз и навсегда, от ядовитых микроорганизмов внутри. Он собирался попробовать предоставить вывести их почкам. «Это кратчайший путь – две недели, больше боли, но у меня сильные почки».
«А если вы не сможете вывести их, м-р Гюрджиев, – тревожно спросила мисс Гордон, – можете ли вы предпринять другой метод?» Он сказал нам, что есть особая вода в Виши, которую он мог бы пить наряду с инъекциями и обилием отдыха. Но он предпочитает обременение почек некоторым имевшимся у него новым лекарством, боль, и короткое время исцеления. Он видел, как мы содрогнулись от мысли о вызванной самостоятельно боли и возможной опасности, и рассказал нам длинную историю о том, что его тело со времени несчастного случая стало похоже на тело маленького мальчишки, как оно уязвимо для многих микробов, имевшихся только у мальчишек… «простудные микробы и много других, живущих во мне неизвестно сколько лет». Этот новый микроб сильнее остальных. Он собирался позволить ему пройти через тело и поглотить все остальные, очистить от всего, за исключением самого себя: «А потом я убью его», он посмотрел на свою опухшую руку, будто видел стафилококков сквозь повязки и лично знал каждого из них: «Я могу начать заново. Понимаете? В этом есть одна очень хорошая сторона!»
В два пятнадцать новогоднего утра мы уговорили его пойти домой и отдохнуть. «Почему вы еще сидите?», – повторили мы ему его собственные слова, в точности с той же насмешливой интонацией, как он столь часто повторял нам. Вставая из-за стола, он улыбался. А, уходя, бросил через плечо: «Приходите завтра вечером на обед, в восемь».
У нас было время для развлечений. Вскоре мы должны были вернуться к работе.
Вечер первого дня нового года с Гюрджиевым также стал незабываемым. Он сидел на своем диване и кивал, когда мы гуськом проходили перед ним и искали место вокруг рождественской ели. Он выглядел отдохнувшим; возможно, ему удалось без помех, как обычно, отдохнуть после обеда. Он попросил Канарейку выключить весь свет и включил зажигающий елку контакт. Несколько минут мы сидели в молчании. Потом Гюрджиев произнес: «Я люблю это. Подобная ель делает вас тихими, умиротворенными внутри. Будто сидишь перед открытым огнем. Уют».
Зеркало над камином отражало цветные огни ели. Венди прошептала: «Я вижу две елки…», – и побудила нашего учителя говорить об отраженном свете, главе из его неизвестного прошлого.
«Было бы лучше, если бы это были свечи, – сказал он. – Свет свечи сочетается лучше; электричество не гармонирует. Но самый красивый свет из известных мне – это свет, который я видел много раз в Персии. Они делают глиняную чашу, заполняют бараньим жиром, опускают туда скрученную хлопковую нить и зажигают на праздники, именины, свадьбы. Такой светильник горит дольше любого другого – одна маленькая чашечка может светить почти два дня. Подобный свет – самый красивый для гармонии. Однажды на мусульманском празднике я видел весь дом, освещенный такими светильниками… подобного блеска вы не можете себе представить, как днем. Вы видели бенгальские огни? То, о чем я говорю, еще ярче. Для человека это лучший свет для чтения…» Ностальгическая нотка по Ближнему Востоку проскользнула в его голосе. «В Персии для таких огней даже устраивают комнаты. Однажды я видел нечто, о чем никогда не смогу позабыть. Они развесили зеркала везде, зеркала были даже на полу и потолке – потом вокруг, для украшения, в специальные места поставили подобные глиняные чаши с бараньим жиром, и при взгляде они заставляли голову кружиться. Куда бы вы не посмотрели – вы могли видеть огни, тысячи, бессчетное количество. Вы не можете представить, как это было. Нужно только видеть это – и увидев подобное вы никогда не можете представить, что подобная красота происходит от такой небольшой идиотской вещицы, как эта глиняная чаша с бараньим жиром. В каждом доме есть свои собственные глиняные чаши, иногда разрисованные, иногда с именами хозяев, особенно на свадьбу – именами тех, кто женится. Или названием некоего особого события…
Есть еще кое-что в этих огнях, – продолжил он, – очень оригинальное. Когда они делают их из застывшего жира, они складывают его слоями, каждый слой с особым запахом, разделяя слои так, что при горении вначале вы вдыхаете один, затем комната наполняется другим запахом, спустя полчаса третьим, затем еще одним – все строго по плану! Такое знание у них было раньше… такие свечи они делали сознательно, у каждого они были. Такой была жизнь! Теперь… они делают их автоматически…»
После его слов в наших душах поселилась грусть, как часто происходило, когда он давал яркую картину, каким человек когда-то был – простым, неиспорченным, осознающим свою душу и ее нужды. В контрасте с ней скрипучая механическая жизнь нашего времени всегда казалась вдвойне отвратительной и тогда, в начале 1937, когда Европа автоматически двигалась к следующей войне, вдвойне опасной. Такой была жизнь… такой она по-прежнему могла бы быть, если бы только Человек научился, как обучал Гюрджиев, завоевывать себя, а не своего соседа.
В цветном полумраке огней рождественской ели могучий торс Гюрджиева выдвигался вперед как у роденовского мыслителя, его массивная размышляющая фигура лаконична и сдержанна, мистическая сила неизведанна и невидима. В нашем присутствии он часто так размышлял, особенно после того, как играл свою сакральную музыку.
При взгляде на этого «человека без кавычек», я вспоминала сделанное им волнующее утверждение о таких посвященных: «Мир на Земле – среди людей доброй воли», благая весть, определенная в гюрджиевских терминах.
«Все люди без кавычек похожи, – сказал он. – При любом научном доказательстве, при любом тесте, все подобные люди в точности одинаковы – одинаковый темп, одинаковые вибрации, одинаковые склонности, одинаковое понимание…» Эти объединяющие слова имели ошеломляющие значение, слова, предсказывающие будущее Человека, всего человечества на Земле. Одинаковое понимание… одинаковое понимание взамен тысяч языков и диалектов – вновь и вновь в своем будущем я слышала, как повторяю эти слова, гораздо более близком будущем, чем я думала тогда… оказавшись в Калифорнийском Вавилоне, покачиваясь на лесах, проваривая судна «Либерти» для высадки в Северной Африке в войне, бывшей тогда всего лишь плакатом на парижских стенах, последовавшей за предзнаменованием бомбежек гражданской войны в Испании… и в более поздней версии Вавилона, спасая людей из послевоенных лагерей для перемещенных лиц, тех, что будут напоминать мне так остро о нашем исчезнувшем учителе – белорусов, поляков, украинцев, даже беженцев со старыми Нансеновскими паспортами, которых называли «не имеющими гражданства», оставшихся от перемен 1914-18 годов.
Поскольку я не могла тогда, январским вечером 1937 года, даже отдаленно представить надвигающиеся ужасы, отделившие нас друг от друга и от нашего учителя, я продолжала пристально смотреть на Гюрджиева с наивным чувством «куда вы, туда и я», ожидая его следующих слов.
Следующие слова его вернули нас к работе. Он начал говорить о лестнице (вверх по шкале осознанности) и ступенях, неестественных для нас в начале Работы. Он называл их «воображаемые ступени». Теперь они становились реальными. Теперь мы находились в определенном месте на этих ступенях, символизировавших его «шкалу», – вверх по которой у нас имелась возможность развиваться, или вниз по которой мы могли быстро скатиться туда, откуда мы начинали.
«Шкала всегда будет инволюционировать обратно, к своей начальной ноте до, – напомнил он нам, – пока вы не доведете ее к до следующей октавы. Ничто не останавливается на полпути. Это Закон…» Он намекал на его Закон Семи, «фундаментальный космический закон», описанный в одной из наиболее трудных глав его рукописи (а также у Успенского), охватывающий все от солнечных систем до человека, от человека до атома, – картину упорядоченной вселенной, сознательно эволюционирующей или механически инволюционирующей. Под его задумчивым взглядом мы читали головоломную главу несчетное количество раз, нащупывая содержащееся там знание и пытаясь – без какой-либо помощи с его стороны – увидеть его применение к нам в Работе, чтобы подстроиться к нему, так сказать. «Существует семь по семь октав… композиция из сорока девяти – это вы и есть!» Таинственная формулировка, намекающая на возможности развития за пределами догадок, определенно превыше сил любой из нас, даже если потратить на попытки всю жизнь, казалось, повисла в воздухе светящейся надписью, понятные слова со слишком необъятным для понимания значением, за исключением эмоционального. Затем Гюрджиев заговорил на своем «языке улыбки». «Но до этого еще очень далеко, – сказал он. – Мы не можем сейчас об этом говорить; что бы мы ни сказали – это будет только щекотание. Теперь нам нужно поесть…»
Он спустился с дивана и возглавил дорогу в столовую, добавив со скрытым беспокойством: «Если мы не поедим сейчас, наши животные поднимут революцию!»
В тот вечер мы поднимали тосты за нашего Ерзающего Идиота, Венди. Когда ответственный за тосты анонсировал его, Гюрджиев поднял свой бокал за нее. «Может быть, Господь поможет тебе трансформироваться в Обыкновенного Идиота, очень высокого… Следующего, после Уникального, когда последовательность начинается заново».
Венди кивнула в знак признательности за его слова. «Надеюсь, я исполню ваше желание, м-р Гюрджиев».
«Не надейся…, – тут же поправил он ее, – Надежда с моей точки зрения – плохая вещь, из-за нее человек почти уже совсем не человек. Человек должен использовать то, что имеет, а не надеяться на то, чего нет!»
Его слова предназначались всей компании. Использовать то, что мы имеем… До окончания этого нового года все мы обнаружили, каждый по-своему, как мало у нас было, когда мы остались одни.
Глава девятая
Я хотела бы, чтобы жизнь рядом с Гюрджиевым продолжалась бесконечно. Но я знала, что по самой природе Работы, эти праздники общения с ним в конечном итоге подойдут к концу, что все мы должны будем вернуться к нашим прежним жизням, использовать нечто, чему у него научились, хотя бы для того, чтобы обнаружить, чем это «нечто» является. Мы часто чувствовали, что он готовит нас продолжать самостоятельно. В конце года, на одной из серии наших отдельных бесед, он сказал: «Это самый важный для вас день. Усвоив то, что я передал, вы будете ответственны за все ваши действия, даже за ваши неосознанные поступки. С этого момента вы займете ответственную позицию. Запись ведется для каждого. Все ваши поступки записываются красным или черным в книге Архангела Гавриила. Такая запись ведется не для всех, а только для тех, кто занял ответственную позицию. Это Закон Грехов; теперь вы – субъекты этого Закона. Если вы не выполняете все ваши обязанности, вы будете расплачиваться. За каждое удовлетворение вы должны принять столько же неудовлетворения… если вы не ведете себя в соответствии с этим Законом, вы будете платить...»
Так, представляла я себе, со схожим мрачным предупреждением он отсылал от себя многих предшествующих учеников, проведя их по пути настолько далеко, насколько позволяли их индивидуальные способности. Как далеко по пути продвинул он нас? Сколь многое из переданного им мы сможем понять и усвоить?
В начале февраля 1937 года он объявил Веревке о поездке в Ривьеру. Хотя мы не знали об этом тогда, но та поездка оказалась последней поездкой с ним для нашей группы. Сияние окружает воспоминания о той вылазке, так сказать, «в мир». Взяв нас в свои путешествия, Гюрджиев обучал прямо из «книги жизни», – удивительно поучительная сторона его учения, не оставлявшая нам и крупицы иллюзий.
Мы уедем из Парижа на пять или шесть дней, сказал он. Мы можем ехать на собственных машинах, со своей скоростью и темпом, и встретиться с ним в определенный день в Каннах в отеле «Сплендид», где он зарезервирует нам комнаты. Мисс Гордон, со стоическим безразличием к своей жизни и здоровью, согласилась ехать с ним в его «Бьюике» вместе с его братом Дмитрием, которого он планировал подобрать в Фонтенбло.
В дни Приорэ, до тяжелого несчастного случая с ним, Гюрджиева в Ривьеру сопровождали многие тогдашние ученики. Они ездили в его раскачивающемся седане, делали записи под диктовку, пока он сидел за рулем, затем читали ему на русском или армянском материал, предназначенный стать основой Третьей Серии писаний. Упоминания об этих отважных душах возникают в современных воспоминаниях свидетелей, но я не читала ничего рассказывающего о том, на что это действительно похоже – быть с ним


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-09;


dommodels.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная